Вожделеющее семя
Шрифт:
Промелькнули Престон, Печем, Пенгдин… Пассажиры входили и выходили.
Пайкум. [1] Старуха вышла, бормоча: «Дорис…»
— Пирог — это то, что когда-то ели, — проговорила бледная толстуха с ребенком, обсыпанная синей пудрой. Ребенок заплакал. — Он голоден, вот и все, — объяснила толстуха.
Перегоны между остановками стали длиннее. Альбурн. Хикстед. Болни. Уонинглид. На этой остановке в вагон вошел ученого вида мужчина с жилистой шеей. Уместившись рядом с Беатрисой-Джоанной, он, сопя, как черепаха, погрузился в чтение. «Др Прзв Улм Шкспр». Распечатав плитку
1
Пай — пирог (англ.)
Хендкросс. Пизпоттидж. [2]
— Гороховая похлебка — ее тоже когда-то ели, — снова проговорила толстуха.
Кроули, Хорли, Селфордз — здесь ничего съедобного.
Редхилл. Здесь «ученый» вышел, а вошли трое служащих Народной полиции. Это были молодые мужчины, младшие офицеры. Они были хорошо сложены, пуговицы мундиров сияли, а на черных кителях не было ни пятнышка, ни волосинки, тем более перхоти или крошек. Они бесстыдно-нагло рассматривали женщин, словно пытаясь определить на глаз, не скрывает ли кто-нибудь из них незаконную беременность. Беатриса-Джоанна покраснела, ей хотелось, чтобы поездка быстрее закончилась.
2
Пиз — горох; поттидж — суп, похлебка (англ.)
Мёрстхэм, Кейтерхэм, Коулсден.
«Уже скоро». Беатриса-Джоанна прижала руки к животу, словно его наращивающий клетки обитатель уже весело и шумно прыгал.
Пели, Кройден, Торнтон-Хит, Норвуд.
Офицеры вышли. Поезд с ревом ввинчивался в темноту, устремляясь к центру древнего города.
Далвич, Кембервелл, Центр.
Вскоре Беатриса-Джоанна уже ехала по местной линии на Северо-западный вокзал.
Шумное здание вокзала кишело полицейскими в серой и черной форме, что неприятно поразило Беатрису-Джоанну. Она встала в очередь в кассовом зале. Служащие обеих полиций сидели за длинными столами, преграждавшими путь к окошечкам билетных касс. Полицейские были подтянуты, нагловаты и немногословны.
— Удостоверение личности, пожалуйста. Беатриса-Джоанна отдала документ.
— Куда следуете?
— Государственная ферма НВ-313, под Престоном.
— Цель поездки?
— Частная поездка.
— К друзьям?
— К сестре.
— Ага… К сестре.
(«Сестра — неприличное слово. Так-то вот».)
— Продолжительность визита?
— Не могу сказать. Слушайте, а зачем вам все это нужно?
— Продолжительность визита?
— О, возможно, месяцев шесть. Может быть, дольше.
(«Интересно, а сколько нужно было сказать?»)
— Дело в том, что я рассталась с мужем, понимаете?
— Так-так. Возьми на заметку эту пассажирку, хорошо? Полицейский клерк списал данные ее удостоверения на официальный бланк желтого цвета. Между тем другая молодая женщина попала в беду.
— А я вам говорю, что я не беременна, — повторяла она.
Тонкогубая рыжеватая женщина в черной полицейской форме потащила спорщицу к двери с табличкой «Медицинский контроль».
— Дорогая моя, мы быстро разберемся, — приговаривала женщина-полицейский, — мы во всем быстренько разберемся и все проверим, так ведь?
— Но я не беременна, я же говорю вам, что я не беременна! — кричала молодая женщина.
— Пожалуйста, —
— Слишком много незаконно беременных стараются скрыться в Провинциях. Ну вас-то это, наверное, не касается, не так ли? В удостоверении написано, что у вас уже есть один ребенок, сын. Он где сейчас?
— Он умер.
— Ах вот как… Ну что ж, будем считать, что с формальностями покончено. Проходите.
И Беатриса-Джоанна пошла покупать себе билет в один конец, на север.
Полиция у барьеров, полиция на платформе… Переполненный поезд с атомным локомотивом.
Беатриса-Джоанна, чувствуя себя совершенно измученной, уселась между худым мужчиной, держащимся так напряженно, что лицо его походило на железную маску, и очень маленькой женщиной, ноги которой, не достающие до полу, болтались, как у большой куклы. Напротив Беатрисы-Джоанны сидел мужчина в клетчатом костюме с грубым лицом комика. Он отчаянно-шумно втягивал воздух через вставной коренной зуб. Маленькая девочка с постоянно открытым ртом, словно ее душили полипы, методически осматривала Беатрису-Джоанну с ног до головы и обратно, с головы до ног, в строгой последовательности. Очень полная молодая женщина рядом раскраснелась, как горящая лампа, ее мощные ноги росли из пола купе наподобие древесных стволов.
Беатриса-Джоанна закрыла глаза.
Почти сразу же ей стал сниться сон: серое поле на фоне грозового неба, похожие на кактусы растения, которые стонали и качались, люди-скелеты, падающие на землю с черными вывалившимися языками… Потом она увидела себя и какую-то огромную мужскую фигуру, закрывающую собой весь передний план, в акте совокупления…
Раздался громкий смех, и Беатриса-Джоанна проснулась, дрожа от ужаса. Поезд все еще стоял у перрона, попутчики Беатрисы-Джоанны поглядывали на нее лишь с легким интересом (за исключением девочки с полипами). Но вот — словно сон был необходимой экспозицией перед отъездом — поезд тронулся и стал набирать скорость, оставляя позади серую и черную полицию.
Глава 8
— Что с нами сделают? — спросил Тристрам. Его глаза постепенно привыкли к темноте, и теперь он мог разглядеть находившегося рядом с ним человека. Это был косоглазый монгол, который когда-то, очень давно, сообщил ему на мятежной улице, что его зовут Джо Блэклок. Наполнявшие камеру задержанные рабочие устроились кто как: некоторые сидели на корточках, как шахтеры, потому что больше сидеть было не на чем, другие подпирали собой стены камеры. Когда заперли дверь, один пожилой мужчина, который прежде вел себя совершенно спокойно, возбужденно вскочил и, ухватившись за прутья решетки, стал кричать в коридор: — Я оставил включенной плиту! Отпустите меня домой, ее же надо выключить! Я сразу вернусь назад, честное слово!
Теперь измученный старик лежал на холодных плитках пола.
— Что с нами сделают? — переспросил Джо Блэклок. — Да ведь нам и «шить»-то нечего, насколько я понимаю. Я так думаю, что некоторых выпустят, а некоторых оставят… Правильно я говорю, Фрэнк?
— Зачинщики получат, что им причитается, — ответил высокий, худой, туповатый на вид Фрэнк. — Мы все говорили Гарри, что это пустая затея. Мы вообще не должны были так делать. Видите, чем это для нас кончилось. Вот посмотрите, куда он загремит!