Вожделеющее семя
Шрифт:
— На твоем месте я бы пошел домой и лег в постель, — посоветовал Адэр. — Ты выглядишь не лучшим образом.
— Совершенно невозможно, — твердил Тристрам.
— Если ты не хочешь рагу, — исходя голодной слюной, проговорил Фрити, — я буду тебе очень обязан, — и быстро придвинул к себе тарелку Тристрама.
— Нечестно! — упрекнул Фрити Бутчер. — Надо разделить поровну. А так это натуральное чревоугодничество.
Они принялись перетягивать тарелку, расплескивая рагу по столу.
— Я думаю, мне лучше пойти домой, —
— Давай, — поддержал его Адэр. — Ты, видимо, заболеваешь. Подцепил что-то.
Тристрам встал из-за стола и неверной походкой пошел отпрашиваться у Уилтшира.
В схватке за рагу верх взял Бутчер, и теперь с победным видом шумно втягивал его в себя прямо через край тарелки.
— Обжорство, вот как это называется, — рассудительно проговорил Хейзкелл-Спротт.
Глава 4
— Но как это могло получиться? — кричал Тристрам. — Как? Как? Как?!
Два шага до окна, два обратно, до стены, руки нервно сцеплены за спиной.
— Никакое средство не дает стопроцентной гарантии, — проговорила Беатриса-Джоанна, спокойно сидевшая в кресле. — А может быть, была диверсия на заводе контрацептивов.
— Чушь какая! Абсолютная и совершенная чушь собачья! Вот такая твоя легкомысленная фраза — она типична, она полностью характеризует твое отношение к происшедшему! — кричал Тристрам, повернувшись к Беатрисе-Джоанне.
— А ты уверен, — спросила Беатриса-Джоанна, — что действительно принял таблетки в тот памятный день?
— Конечно. Совершенно уверен. Мне бы никогда в голову не пришло так рисковать.
— Да, верно. Тебе бы не пришло. — Беатриса-Джоанна покрутила головой, промурлыкав: «Примите таблетку, не нужно рисковать». Потом она улыбнулась Тристраму: — Из этой строчки можно сделать неплохой лозунг, не правда ли? Ах да, теперь нас не лозунгами воспитывают. Теперь у нас Большая Дубинка.
— Это совершенно в голове не укладывается, — взволнованно говорил Тристрам. — Если только…
Он наклонился к Беатрисе-Джоанне.
— Но ведь ты этого не сделала, ведь не сделала?! Ты не могла быть настолько испорченной, безнравственной, злой, чтобы сделать это!
Слова августинской эпохи. Тристрам схватил жену за руку.
— У тебя есть кто-нибудь еще? — выпалил он. — Говори правду! Обещаю тебе, что не буду сердиться! — прокричал Тристрам сердито.
— О, не будь глупцом, — проговорила Беатриса-Джоанна совершенно спокойно. — Даже если бы я захотела изменить тебе, с кем бы я могла это сделать? Мы никуда не ходим, ни с кем не дружим. И я решительно возражаю, — продолжала она с сердцем, — против того, чтобы ты говорил такое. Даже думал. Я была верна тебе со дня женитьбы, и вот какую признательность и благодарность я получила за свою верность!
— Я должен был принять таблетки, — проговорил Тристрам, напрягая память. — Я помню, когда это было. Это было в
— Да, да, да!
— Я только что поужинал, и я помню точно, что ты предложила…
— Нет, Тристрам, нет. Это не я предложила. Это точно не я предложила.
— … и я хорошо помню, как я опустил аптечку с потолка, и что я…
— Ты был пьян, Тристрам. От тебя просто несло алком. Тристрам потупился.
— Ты уверен, что принял те таблетки? Я же не проверяла. Ты ведь все всегда лучше знаешь, дорогой, — разве нет? — Ее натуральные зубы блеснули в саркастической улыбке. — Во всяком случае, мы имеем то, что имеем. Вероятно, это был неожиданный приступ «вожделения отцовства».
— Где ты подцепила это выражение? — сверкнув глазами, спросил Тристрам. — Кто это тебя научил?
— Ты, — вздохнула Беатриса-Джоанна. — Ты иногда употребляешь это выражение.
Тристрам смотрел на нее с изумлением.
— В тебе, должно быть, много чего есть от еретика. В твоем подсознании, во всяком случае. Ты говоришь во сне, ты это знаешь? Я просыпаюсь от твоего храпа, а ты, будучи уверен, что стоишь перед аудиторией, говоришь. Ты испорчен не меньше меня, но по-своему.
— Вот как…
Тристрам рассеянно окинул взглядом комнату, ища, куда бы сесть. Беатриса-Джоанна нажала кнопку, и второй стул с урчанием выполз из стены.
— Спасибо, — механически поблагодарил Тристрам. — Как бы это ни случилось, — проговорил он, усаживаясь, — ты должна избавиться от ребенка. Придется тебе попить какое— нибудь лекарство. Не вздумай тянуть до тех пор, когда уже придется обращаться в Центр Абортов. Это будет позор. Ведь это почти то же самое, что нарушить закон. Вот что значит безответственность, — проворчал Тристрам. — И отсутствие самоконтроля.
— Ах, я не знаю, что делать. — Беатрисе-Джоанне была совершенно безразлична вся эта трагедия. — Может быть, все не так плохо, как ты думаешь. Это я о том, что имеют же люди детей сверх нормы, и ничего страшного с ними не происходит. Мне дано право иметь ребенка, — проговорила она уже с большим чувством.
— Это Государство убило Роджера. Это Государство позволило ему умереть.
— Какая чушь! Ведь мы уже говорили с тобой об этом. Ты, похоже, не можешь понять, по своей глупости, что обстановка изменилась, обстановка изменилась!
Тристрам подчеркнул последние слова, похлопывая Беатрису-Джоанну по колену.
— Пойми, — продолжал он, — время упрашивания кончилось. Теперь Государство ничего не просит. Государство приказывает, Государство принуждает. Ты знаешь, что в Китае людей самым настоящим образом убивают за нарушение законов о контроле над рождаемостью? Их казнят. Вешают или расстреливают — не знаю уж, что там с ними делают. Это мне Эмма написала.
— Ну, здесь же не Китай. Мы более цивилизованные люди,
— возразила Беатриса-Джоанна.