Вожаки
Шрифт:
— Не бойтесь, — сказал я, но никто меня не услышал, потому что одновременно со мной директор произнес:
— Дайте звонок, Гайардо.
Снова построились в ряды, на этот раз не спеша. Жара пока еще была терпимой, но мы уже страдали от какой-то сонливости, некоей разновидности скуки.
— Они устали, — пробормотал Хавьер. — Это плохо. — И злобно предупредил: — Не поддавайтесь на разговоры!
Остальные передали его предостережение по рядам.
— Нет, — сказал я. — Подожди. Они рассвирепеют, как звери, лишь только Ферруфино заговорит.
Прошло несколько секунд
— Я не хочу знать, кто затеял этот балаган, — произнес он.
Настоящий актер: размеренное, мягкое звучание голоса, почти сердечные слова, монументальная поза — все было тщательно продумано. Должно быть, он тренировался наедине у себя в кабинете.
— Подобные поступки — позор для вас, для школы и для меня. Я был очень терпелив, слышите, слишком терпелив с зачинщиком этих беспорядков, но он переступил черту…
Я или Лу? Огненный язык, жадный и бесконечный, лизал мою спину, горло, щеки, пока глаза всей Средней школы блуждали, отыскивая меня. Смотрел ли на меня Лу? Завидовал ли мне? Смотрели ли на меня койоты? Кто-то сзади дважды похлопал меня ладонью по руке, чтобы подбодрить. Директор долго говорил о Боге, дисциплине и высших духовных ценностях. Он сказал, что двери дирекции всегда открыты, что настоящие смельчаки должны показать свое лицо.
— Показать свое лицо, — повторил он, теперь уже властно, — то есть говорить в глаза, говорить со мной.
— Не будь дураком! — сразу же сказал я. — Не будь дураком!
Но Райгада уже поднял руку и одновременно сделал шаг влево, покидая строй. Удовлетворенная улыбка скользнула по губам Ферруфино и тут же исчезла.
— Слушаю тебя, Райгада… — сказал он.
По мере того как тот говорил, слова придавали ему силы. Он даже один раз драматически вскинул руки. Заверил, что мы не плохие и что мы любим школу и наших учителей; напомнил, что молодежь импульсивна. От имени всех он попросил прощения. Затем начал заикаться, но продолжил:
— Мы просим вас, сеньор директор, вывесить расписание экзаменов, как в прошлые года… — И испуганно смолк.
— Запишите, Гайардо, — сказал Ферруфино. — На следующей неделе учащийся Райгада будет ежедневно заниматься до девяти вечера. — Он сделал паузу. — В кондуите укажите причину: за бунт против педагогических мероприятий.
— Сеньор директор… — Райгада сделался мертвенно-бледным.
— По-моему, справедливо, — прошептал Хавьер. — Вот баран.
Луч солнца пробирался ко мне через грязное слуховое окно и ласкал глаза и лоб, наполняя меня спокойствием. Однако сердце билось учащенно и временами замирало. Оставалось полчаса до выхода; нетерпение ребят немного улеглось. Выступят ли они после всего этого?
— Садитесь, Монтес, — сказал учитель Самбрано. — Вы осел.
— Никто не сомневается в этом, — подтвердил Хавьер сбоку от меня. — Он осел.
Дошел ли приказ до всех классов? Я не хотел снова терзаться мрачными предположениями, но постоянно видел Лу в нескольких метрах от своей парты и испытывал тревогу и сомнение,
— Возьми, — произнес кто-то рядом со мной. — Это от Лу.
«Согласен возглавить командование вместе с тобой и Райгадой». Лу поставил подпись дважды. Между его автографами, как маленькая клякса, стоял выведенный блестящими чернилами знак, который мы все уважали: заглавная буква «К», заключенная в черный кружок. [18] Я посмотрел на Лу: у него были узкие лоб и губы, миндалевидные глаза, впалые щеки и выдающаяся вперед мощная челюсть. Он серьезно смотрел на меня: возможно, думал, что ситуация требует от него быть миролюбивым.
18
Заглавная буква "К", заключенная в черный кружок — так, по-видимому, обозначалась принадлежность к кружку койотов. (Здесь и далее Комментарии К. Корконосенко.)
На той же самой бумажке я ответил: «Вместе с Хавьером». Он прочитал, не меняя выражения лица, и утвердительно кивнул головой.
— Хавьер, — сказал я.
— Я знаю, — ответил он. — Хорошо. Мало ему не покажется.
Директору или Лу? Я спрашивал себя об этом, но меня отвлек свист, который был сигналом к выходу. Одновременно с ним над нашими головами поднялся крик, смешавшийся с шумом передвигаемых парт. Кто-то (может быть, Кордова?) свистел громко, словно нарочито.
— Слыхали? — сказал Райгада, становясь в ряд. — На Набережную. [19]
19
Набережная — имеется в виду набережная реки Римак, протекающей по Лиме.
— Какой шустрый! — воскликнул кто-то. — Все уже в курсе, даже Ферруфино.
Мы вышли через заднюю дверь на четверть часа позже Начальной школы. Остальные вышли раньше, и большинство учеников толпились маленькими группками в раздевалке. Спорили, шутили, толкались.
— Выходите, все до одного — сказал я.
— За мной, койоты! — горделиво прокричал Лу.
Его окружили двадцать ребят.
— На Набережную, — приказал он, — все на Набережную.
Взявшись за руки, в одну шеренгу, от одного тротуара до другого, мы, ученики пятого, замыкали строй, локтями заставляя поторапливаться менее прытких.
Легкий ветерок, которому не удавалось растрепать ни кроны рожковых деревьев, ни наши волосы, мел из стороны в сторону песок, который местами покрывал белую от жара поверхность Набережной. Напротив нас — Лу, Хавьера, Райгады и меня, стоящих спиной к балюстраде и бесконечным песчаникам, начинавшимся на противоположном берегу реки, — плотная толпа, вытянутая вдоль всего квартала, спокойная, хотя временами и раздаются пронзительные одиночные крики.
— Кто будет говорить? — спросил Хавьер.