Возгорится пламя
Шрифт:
— Володе теперь не до того. У него одни думы — дождаться конца ссылки. Ни о чем другом не пишет.
— Не похоже на него. Хотя ссылка, — Серебрякова сокрушенно покачала головой, — многих сломила… Но ведь он — Ульянов!
За столом спросила, когда у него кончается срок, будто не знала раньше.
— Слава богу, немного остается. А где он поселится? Хоть бы не так далеко. К тебе-то он при его конспиративности, конечно, наведается. — Серебрякова через стол погладила руку Елизаровой. — А его, ты без меня знаешь, ждут московские пролетарии. Помнят выступление на сходке против народнического зубра Вэ Вэ. Пять лет, — ой, время-то как летит! — пять лет прошло, а твоего брата,
— В таких делах, — подчеркнуто ответила Анна Ильинична, — у нас от своих секретов нет. Лишь от полиции.
— Пусть он, Аннушка, поосторожнее, поконспиративнее.
— Ну уж этому-то его учить не приходится.
— По привычке говорю. Я, милочка, всех предупреждаю. А он в особенности дорог.
Уходя, Серебрякова [15] еще раз поцеловала Елизарову в щеку.
— До свиданья, Аннушка!.. О Машеньке, даю слово, потихоньку разведаю. Осторожненько. — Она снова вспомнила о Зубатове. — С нашим Красным Крестом и башибузуки принуждены в какой-то мере считаться. Выпустят. В крайнем случае на поруки до окончания следствия. Найдем надежного поручителя.
15
А.Е.Серебрякова, орудовавшая в охранке под кличками «Субботина», «Мамочка», «Дама Туз», была так законспирирована, что разоблачить ее удалось только в 1926 году.
2
По ночам Владимиру Ильичу теперь часто снились типографские станки, наборщики в фартуках, почему-то похожие на каменщиков, и только что оттиснутые корректурные гранки. Исправляя во сне буквенные ошибки, спорил с кем-то, отстаивая каждое написанное им слово. Как в тумане, мелькали знакомые лица, а с кем спорил — утром не мог припомнить.
— Опять газета? — спрашивала Надежда.
— Наша будущая «Искра»! — подтверждал Владимир, и лицо его светилось задором. — Представь себе, даже чувствовался запах типографской краски! Ни с чем не сравнимый!
Думы о своей партийной газете подогрела книга Бернштейна. Получив долгожданное сочинение, Ульяновы забыли даже о газетах, доставленных с той же почтой. Сели за стол и принялись читать вместе. Иногда заглядывали в словарь, повторяли сложные фразы, объясняли друг другу немецкие идиомы, встречавшиеся в тексте.
Владимир сожалел, что этой книги не было у него под рукой, когда отстаивал резолюцию. Он не сделал бы уступки. Да и в проекте написал бы о Бернштейне, вдохновителе русских «экономистов», с гневом и сарказмом.
В первый день они прочли половину. А на следующее утро Владимир написал матери:
«Теоретически — невероятно слабо; повторение чужих мыслей… Практически — оппортунизм (фабианизм, вернее: оригинал массы утверждений и идей Бернштейна находится у Webb'ов в их последних книгах), безграничный оппортунизм… Вряд ли можно сомневаться в его фиаско. Указания Бернштейна на солидарность с ним многих русских… совсем возмутили нас. Да, мы здесь, должно быть, и вправду совсем «стариками» стали и «отстали» от «новых слов»…, списываемых у Бернштейна».
Он знал, что мать покажет письмо Анюте и Марку, Маняше и Мите. И для всех будет ясно, что «новые слова» списывают у Бернштейна «легальные марксисты» во главе со Струве да рьяные из «молодых», окопавшиеся в редакции «Рабочей
Книга пошла по рукам. О ней узнали в Омске, куда уехала Антонина Старкова, чтобы занять вакантное место в железнодорожной больнице. В очередном письме она спросила мужа: правда ли, что «П. фон Струве обвиняют в солидарности с Бернштейном?». Попросила прислать книгу.
Василий Васильевич ответил жене, что, читая Бернштейна, они с Курнатовским, переведенным в Минусинск, вспоминали совещание в Ермаках, споры о резолюции. Как прав был «Старик»! Теперь и Ленгник, начиная одумываться, говорит: «Ну и вздули же меня! Должен отказаться от своих прежних взглядов и признать, что с некоторыми вопросами недостаточно знаком».
«Не знаю, — писал Старков Тончурке, — насколько искренне это заявление, но если да, то это очень приятно» [16] .
16
Вспоминая о письмах Владимира Ильича и встречах с ним, Ф.В.Ленгник писал в 1925 году: «…я был поколеблен до самого основания. Я бросил своих идеалистических философов и устремился к изучению философии марксизма, для которой мои увлечения были уже далеким-далеким прошлым. «Анти-Дюринг» стал моей настольной книгой, и этим избавлением на всю жизнь от идеалистического плена я всецело обязан дорогому, милому, бесценному Владимиру Ильичу…»
На Втором съезде партии Ленгник был заочно избран в члены ЦК и в Совет партии. После революции на четырех партийных съездах избирался членом ЦКК ВКП(б).
Кржижановский, получив разрешение, переехал в Нижнеудинск. Он, инженер-химик, нанялся помощником машиниста. Ему предстояло наездить три тысячи верст, чтобы заработать право самому водить паровоз.
И Зине позволили переехать с мужем.
3
Из густого сосняка выбежали по-зимнему желтоватые, в пышных шубках козы, легко и грациозно, будто на крыльях, взлетели на седую от песка вершину Журавлиной горки и там, гордо вскинув легкие головы на длинных точеных шеях, замерли, словно пораженные открывшейся далью, чистым небом, похожим на опрокинутое над ними озеро.
Надежда, чуть не ахнув от изумления, остановилась первой, толкнула мужа локтем.
Владимир, глянув туда, вскинул ружье. Подумал о патронах: второпях не перепутать бы гашетки, не выстрелить бы из правого…
Сезон охоты с подружейной собакой давно миновал, и Дженни пришлось оставить дома, хотя Надя была готова водить ее на поводке. С наступлением осени стали пошаливать волки, иногда ночами загрызали ягнят в стайках и уносили к себе в чащу. Не исключена встреча с серыми разбойниками, и Ульянов в левый ствол вложил патрон с волчьей картечью, отлитой Сосипатычем. В правом стволе держал для косачей патрон с дробью третьего номера, которая годилась и для выстрела по зайцу. Но, как только они вышли за околицу, Владимир объявил:
— Зайцев стрелять не буду — тяжело носить. Нам ведь главное — погулять.
— Конечно, — подтвердила Надежда. — Отдохнуть немножко. И о политике, Володя, сегодня молчок.
— Разумеется. Отдых. Полный отдых.
Низко над горами плыло нежаркое усталое солнце, и, казалось, все вокруг отдыхало в тишине: и пожухшие травы, припавшие к земле, и золотистые листья на березах, доживающие последние часы, и сонная хвоя лохматых сосновых веток, готовых принять на себя пушистые хлопья первого снежка.