Война все спишет
Шрифт:
Мы на американском «Виллисе». Мои попутчики – майор Крайнов, капитан Самохлебов, старший сержант Лебедев – обескуражены и не знают, что думать.
Вечер. Решаем заночевать в следующей деревне. Останавливаем машину у первого дома. Стучим.
Возня, плач, убегающие женщины. Одна тащит утюг, другая останавливается, бледная, с изумлением смотрит на нас. Выходит мужчина лет пятидесяти, очень низко кланяется нам, улыбается, но, когда смотрит на жену, лицо его становится злым.
– По-русски понимаете? – спрашиваю я.
– О да, русский
У него влюбленные глаза, еще немного – и он поцелует меня.
Я отодвигаюсь.
– Русские – могучий, добрый народ, – говорит он, – я был…
– Ну, раз вы любите русских, разрешите переночевать у вас, может, отведете нам отдельную комнату?
Мужчина гнется, улыбается, гримасничает.
– Русских шок-шок (много-много), – говорит он мне, – а мадьяр тоже шок-шок. Я бедный мадьяр, пролетарий. У нас есть буржуй, у него большой дом, и русским офицерам будет постель.
Он оглядывается по сторонам и показывает пальцем на соседний дом. Дом действительно подходящий.
– У буржуя лучше, – убеждает меня капитан Самохлебов.
Решаем ночевать у буржуя.
Стучим в окно и в дверь сразу, стучим минут десять. Наконец показывается буржуй в шляпе и подштанниках.
– Русские офицеры очень добрые, – бормочет он, – я был в России, в Одессе, там хорошо.
– Вы были в плену? – спрашиваю я.
Мадьяр раз пять кивает головой, неожиданно нагибается и пытается стряхнуть пыль с моих сапог.
– Нам нужно спать, – говорю я, – нужна комната, кровать.
– А! – говорит мадьяр. И на лице его тысячи морщинок и в каждой – тысячи улыбок. – Да, да, да, – трясется он. И вдруг берет меня за плечо, брызгая слюной, говорит шепотом: – Я – товарищ, не буржуй, я тоже товарищ, у меня семья большая – шок-шок, а вон там – буржуй, у него дом, постель, девочка…
– Значит, буржуй в том доме? – спрашиваю я.
– Да, да, палинка, девочка, буржуй, – бормочет «товарищ».
На пороге буржуйского дома отдыхает мадьяр в трусиках.
– Товарищ – буржуй? – спрашиваю я.
Мадьяр кланяется, пытается что-то объяснить, показывает пальцем на дом своего соседа.
– Бур-жуй! – произносит он по слогам.
– Удивительный народ, – говорит майор Крайнов. – Они, по-моему, совсем не любят друг друга, сосед старается насолить соседу.
Однако перспектива ночевать на открытом воздухе нам не улыбается, кроме того, верх берет любопытство – как живет мадьярский буржуй? Сколько у него свиней, коров, собак, палинки и девочек?
Мы не упускаем ни одного дома.
Вся деревня на ногах.
Мужчины кланяются, женщины причитают, дети ревут благим матом, собаки охрипли. Вежливые мадьяры советуют нам, как лучше найти буржуя.
Уже совсем темно.
Мы выбираем двух самых солидных «товарищей», почти насильно усаживаем их рядом с собой.
– Везите нас к буржую, – говорю я.
Один, два, три, четыре километра.
– Буржуй! – Мадьяр поднимает палец. – Хорошо!
– Вот сволочи! – говорит капитан Самохлебов. – Смотри, куда они нас завезли!
Перед нами огромная полуразрушенная, запущенная и заброшенная конюшня.
Прелое сено, навоз, ветер, звезды, 28 июня 1945 года. Венгрия.
22 июля 1945 года
«Близ провинциального венгерского городка Надьканижа расположен наш лагерь. В городе много лавочек. Жители торгуют грушами и абрикосами.
Когда заходишь в магазин, продавец на бумажке пишет цену. Фрукты стоят сравнительно дешево, но попасть в этот единственный близкий сравнительно городок трудно. Лагеря находятся в лесу, и увольнения запрещены.
Я работаю теперь на должности помощника начальника штаба 874-го зенитно-артиллерийского дивизиона…
Ни в одной стране – ни в Польше, ни в Германии, ни в Чехословакии, ни в Венгрии – люди не живут такой полной жизнью, как в России. Я люблю Москву…»
1 августа 1945 года
«…подполковник. Он жег три лампочки сразу. Потом он уехал и ничего не заплатил хозяину за электричество. Поэтому хозяин уверен, что русским нельзя доверять. В первый же день он перерезал проводку на чердаке».
22 ноября 1945 года
«…Снег растаял окончательно, зимы как не бывало, светит солнце. Жалко, что начавшаяся было демобилизация офицерского состава приостановлена… Вином нас мадьяры не обижают, но вино недоброкачественное. Русское лучше…»
25 ноября 1945 года
Нищий показывает партбилет.
– Я пролетарий, коммунист, – говорит он. – Двадцать лет назад я был в России. О! Русский порядок хороший, Николай был хорошим царем!..»
Столица Австрии Вена. Три служебные командировки. Ординарцем и переводчиком у меня был девятнадцатилетний Саша Курманов.
Был он из Смоленской области, в 1943 году вместе с матерью угнан на сельскохозяйственные работы в Силезию, три года проработал батраком у бауэра, научился языку, а после окончания войны и освобождения мобилизован в мою 31-ю армию, входившую в состав 1-го Украинского фронта, командовал которым еще маршал Конев, а штаб находился в Вене, в советской зоне оккупации.