Война самураев
Шрифт:
— Славу… — прошептал он жарко, словно звал возлюбленную. — Ты получишь свое святилище на Миядзиме, госпожа! Такое, какого империя прежде не знала. Клянусь!
— Превосходно. И еще: ты примешь этот цвет, — она указала на красный парус, — для своих боевых стягов, ибо грядут битвы — великие и ужасные. Но победа останется за тобой, если только ты последуешь нашим советам.
Киёмори с такой силой стиснул борт, что деревянная обшивка жалобно заскрипела.
— Я все сделаю, о великая. Только прикажи.
— Твое рвение похвально, Киёмори-сан. Очень скоро ты
Красный парус вздулся под напором невидимого ветра. Драконий челн с тремя дамами поплыл прочь и растворился в густом тумане.
Киёмори повернулся к дружине:
— Вы видели то же, что и я? Не почудилось ли мне? Гребцы, опешив, смотрели на него.
— Воистину, господин, нам явилась сама Бэндзайтэн! Она даже прекраснее, чем на картинах! Нашему роду несказанно повезло, господин! Добиться ее покровительства, не говоря уже о помощи Царя-Дракона, — великое счастье!
Волшебный туман растаял быстрее, чем свежий снег весной, и глазам снова предстало открытое море. На юго-востоке показался священный остров Миядзима. Паруса ладьи наполнил попутный ветерок.
— Так съедим пожалованный нам дар — белую рыбу, — сказал Киёмори, — и предадимся мечтам о больших переменах. А потом мы направимся к святилищам Миядзимы и воздадим почести ками, что благословили нас этим видением.
Дорожка огней
Когда ладья Киёмори наконец причалила к маленькой пристани на острове Миядзима, уже вечерело. Пиратов в тот день они не встретили, чему были даже рады: Киёмори так смутило пророчество Бэндзайтэн, что он с трудом соображал.
На крутой тропинке, ведущей к пристани, показались трое жрецов синто в белых одеяниях и высоких черных шапочках. При виде дозорной ладьи, полной воинов, на их лицах отразились недоумение и тревога.
— Мир вам, святые люди! — прокричал Киёмори, спрыгивая на отмель и шагая к каменистому берегу. — Я — Тайра-но Киёмори, младший военачальник дворцовой стражи. Нынче утром сама Бэндзайтэн послала мне видение, и сюда, на ее священный остров, я явился принести пожертвование и помолиться. Она повелела мне выстроить здесь большой храм в ее честь, и я желал бы осмотреть место, где буду его закладывать.
Жрецы изумленно взглянули на него и низко, до земли, поклонились.
— Если так, Миядзима и наши святилища в вашем распоряжении, Киёмори-сан. Весть о ваших подвигах долетела даже до сих скромных берегов. Просим лишь не тревожить здесь ни камней, ни живых тварей, пока вы здесь, и не оставаться на ночлег, поскольку даже мы живем на большой земле и возвращаемся туда каждый вечер. Ночью остров принадлежит богам, и ни одному смертному не должно нарушать его покоя.
— Будь по-вашему, — сказал Киёмори, склоняя голову. — Ждите, я скоро приду, — наказал он дружине. — Я должен пройтись и немного подумать.
Воины тревожно перешептывались. Уже смеркалось, и редкий моряк отважился бы плыть домой в ночную пору — Внутреннее море изобиловало подводными камнями
Трое жрецов сели в свою лодчонку и отплыли с прощальными возгласами. Киёмори взобрался по косогору к святилищам дочерей Царя-Дракона. В последний раз он был здесь ребенком, когда семья приезжала на паломничество, и сейчас смотрел вокруг уже другим взглядом.
Молельни с тростниковыми крышами настолько сливались с окружающим лесом, что Киёмори не сразу заметил их между деревьями. Всюду были видны признаки заботливого ухода — тропинки содержались в чистоте, кровли своевременно чинились, — но в целом постройки оставляли впечатление глубокой древности и убожества.
Киёмори не стал совершать ритуал омовения рук и заходить внутрь.
— Немудрено, что Бэндзайтэн попросила о новом святилище, — пробормотал он себе под нос. — Она явно заслуживает лучшего.
Киёмори снова спустился на берег и прошелся вдоль кромки воды. Ручные олени, пасущиеся в прибрежных зарослях, склоняли перед ним головы. Долго он брел, раздумывая, какое святилище будет здесь уместнее всего, какой вид должен открываться с подворья, дабы пробудить в будущих паломниках благоговение перед божеством. Однако среди этих мыслей нет-нет да пробивались честолюбивые грезы о том, как он станет канцлером и как распорядится властью.
Киёмори брел, пока небо над головой не окрасилось предзакатным багрянцем — цветом паруса Бэндзайтэн. Зеркало моря, подернутое легкой рябью, представилось ему в этот миг бранным полем с тысячей алых стягов, реющих на подводном ветру.
Чуть поодаль из воды вырастали брусья ворот-торий [11] , перетянутые гигантским витым канатом толщиной в мужскую талию. И дерево, и пенька, судя но виду, давно отслужили свое. Киёмори представил себе, что возвел бы на их месте: мощные тории кипарисового дерева, увенчанные двойной перекладиной с изящным прогибом и покрытые алым лаком в китайском стиле. И само святилище он построил бы здесь, у берега, а не на скале, сокрытым от глаз. Молельни тоже были бы из кипариса наподобие дворца Царя-Дракона — по крайней мере как его описывали редкие смельчаки, которым посчастливилось побывать в подводном царстве и вернуться живыми.
11
Тории, птичий насест — атрибут синтоистского святилища, отдельно стоящие ворота с двойной перекладиной.
Когда Киёмори собрался продолжить путь, его внимание привлек странный бесформенный предмет у самой кромки воды, где волны едва касались камней. «Должно быть, ком водорослей, — подумал он, — или топляк, или обломок погибшего корабля». Приблизившись, Киёмори понял свою ошибку, ибо то, что он принял за выброшенный морем хлам, оказалось лежащей ничком женщиной. Он подбежал и сел рядом на корточки, не смея прикоснуться. На женщине было изысканное платье фрейлины, ухоженные волосы блестели.