Война крыш
Шрифт:
В Москве нельзя быть другим, если ты не хотел, чтобы тебя кинули… А это могло произойти запросто в любую минуту и где угодно. Чуть вдалеке маячил худощавый, такой же серьезный юноша. Телохранитель.
Марина спросила насчет детской дубленки.
— Хочу подарить племяшке…
— Я могу привезти. Хотите, оставьте телефон.
Так и познакомились.
— Может, оставить Вам задаток?…
— Да. У меня проблема с наличными баксами. Если бы кто — то мог ссудить мне под разумный процент, мы были бы в выигрыше оба…
— Стоит подумать.
С
Первые три тысячи долларов сроком на месяц — для поездки в Турцию и на время реализации товара — под тридцать процентов Марина дала ей с некоторой опаской. Но Люба вернула все полностью уже через две недели.
Люба слетала в Японию, добралась до Таиланда, Сингапура.
К этому времени в жизни Марины неожиданно произошли большие перемены, в корне изменившие стиль ее жизни.
Люба быстро это ощутила. Теперь она уже брала в месяц до сорока тысяч баксов и больше — на нее работали несколько девок — челночниц. Сама теперь почти не летала, только если предполагалось освоение нового рынка.
В Москве люда держала уже более десятка мест на оптовых рынках, познакомилась с бандитами; купила микроавтобус, водительские права… Быстро перекидывала товар с рынка на рынок…
Деньги Марине отдавала регулярно.
Только теперь Марина приезжала за ними сама к ней на квартиру в Теплый Стан: той было некогда.
Квартиру оставила ей старуха пенсионерка. Люба взяла ее на содержание до смерти. Раз в неделю навещала, набивала холодильник жратвой. Оставляла на карманные расходы. Старуха умерла года через полтора…
После ее смерти Люба сделала «евроремонт» — испанская отделка, итальянская сантехника. Американская кухня. Поменяла паркет на буковый. Повсюду витражи, искусственные цветы…
В квартире Марину встречали запахи французских духов, дезодорантов и арабского кофе с кардамоном.
И, конечно же, Люба, толстенькая, с грудью, перевешивающей задницу, с короткими ножками. Непременно в мини — юбке!
Марину это не касалось.
Знала: Люба трахалась по очереди с ментами и бандитами. Принимала и иностранцев. Долгое время у нежил какой — то серб — то ли любовник, то ли компаньон. Может, и то, и то вместе. Потом — венгр, художник.
Обычно Люба звонила сама:
— Приезжай!
Или наоборот;
— Мариночка! Лапуль, потерпи недельку!
Отдавала всегда целиком. С процентами. И когда за ней было двадцать тысяч баксов, и тридцать.
Сейчас должок составлял семьдесят тысяч.
«Ну, с Любой — то проблем не будет. Дело известное…»
Марина взглянула в окно. Утро началось пасмурно. К вечеру обещали дождь.
Мысли прервал звонок. Она взяла трубку.
— Алло!
Люба. Легка на помине. Голос шалый!
Произошло, как Марина и предполагала.
— Маринка! Лапуль! Можешь подъехать? Только прямо сейчас, а то уеду! Я богатенькая… Возьми тачку. Да! И все бумажки тоже!
Что заставило меня тормознуть?…
В женщине стоявшей на тротуаре,
«Красивая дорогая женщина… Потенциальный клиент…»
Я был не из сексуально озабоченных. Красивые дорогие бабы не были девушками моей мечты. Вслед за поэтом, кажется, это был Михаил Светлов, я мог сказать что — то вроде того: «Зачем мне одному этот дворец?»
Я не представляю, как бы привез ее к себе, пользуясь тем, что жена и сын были в отпуске.
Вдвоем мы бы странно смотрелись в подъезде нашего дома в Химках, бывшего в свое время предметом особой гордости жильцов, работников знаменитого ОКБ, руководимого не менее знаменитым Главным Конструктором, на нашей широкой лестничной площадке, ныне — с кисловатым запахом общественного неустройства.
Я не мечтал о дворце. Мне достаточно было этого дома довоенной постройки, с четырех — пятикомнатными квартирами, высокими потолками, большими кухнями и не удобными узкими балконами, не доросшими до лоджий.
Уволившись из конторы одновременно со своим другом — нынешним президентом охранно — сыскной ассоциации Рэмбо, тоже покинувшим розыск, мы недолго еще занимались личкой — играли в опасные игры телохранительства.
На короткий период попали в качестве секьюрити в германский город Оффенбах в немецко — американскую охранную фирму, не имевшую названия.
Тогда все было впервые.
В кампусе, куда нас привезли, жили одни россияне. Даже обслуга. Инструктора, официанты. В первый же вечер каждому из нас предложи самому выбрать себе оружие по руке. Я выбрал «вальтер — супер», Рэмбо — «глок». Нас вывели во двор, там стояли два «мерседеса».
Предложили пострелять по ним.
Это было, кстати, в канун нашего национального праздника — Дня работников уголовного розыска, 5 октября.
Все стреляли, я тоже разрядил обойму. Потом мы осмотрели «мерсы». А них не оказалось ни одной пробоины.
— Это будут ваши машины.
Фирма просуществовала не долго.
Рэмбо — дипломированный авиационный технолог по своему первому образованию — ушел на завод, чтобы вскоре снова оставить его уже будучи начальником сборочного цеха и заняться созданием ассоциации — знаменитого «Лайнса».
На короткое время я вернулся к первой своей профессии — к журналистике, но потом оставил ее. Был вице — президентом, отвечающим за службу безопасности большого банка…
Как и большинство граждан, мы не были виноваты ни перед Союзом, ни перед Россией, не затевали переворотов, денежных реформ, не приватизировали общественную собственность в качестве личной, не грабили сберегательные вклады, не крали сбережения пенсионеров.
Мы зарабатывали деньги, ставя на кон свои жизни.
Когда — нибудь будет установлено точно, что фанаты — менты — люди, с каким — нибудь двойным Y — хроматином в клетках, свидетельствующим об аномальном развитии…