Война Хонор
Шрифт:
Кроме того, атриум казался выстроенным сравнительно недавно — и короткий всплеск эмоций графа, ощутив который она невольно оглянулась, сразу объяснил ей причину.
Хэмиш создал этот сад для Эмили. Это было её место, и Хонор внезапно почувствовала мучительное ощущение неправильности происходящего. Она, Хонор, была чужаком здесь. Захватчиком. Она не имела никакого отношения к этому безмятежному пространству, напоенному ароматом цветов. И всё же она здесь, бежать уже поздно, а значит, надо шагать вслед за графом к центру сада, где с плеском стекали в пруд с карпами струи фонтана. К женщине, которая ждала их. В полуметре от пола, поддерживаемое антигравом, висело в воздухе кресло
Хонор почувствовала, как у неё напряглась спина и развернулись плечи. Она демонстрировала не враждебность или защитную стойку, а лишь признательность и… уважение. Ее щеки чуть порозовели, но она спокойно встретила взгляд леди Эмили Александер.
Леди Эмили оказалась выше, чем ожидала Хонор, точнее, она была бы высокой, если б могла снова встать на ноги. Ее хрупкое сложение являло собой противоположность мускулам и широким плечам Хонор. Если Хонор была темноволоса и темноглаза, то волосы леди Эмили сверкали золотом, как у Элис Трумэн, а глаза — глубокой изумрудной зеленью. Казалось, даже легкое дуновение ветерка способно подхватить её и унести прочь из кресла, ибо весила она, наверное, не больше сорока килограммов. Ее руки с длинными изящными пальцами были тонкими и хрупкими.
И ещё она до сих пор оставалась одной из самых красивых женщин всего Звездного Королевства.
Дело тут было не в форме лица, не в фигуре, цвете волос или разрезе глаз: во времена биоскульптуры и генно-косметической терапии женщина с её средствами могла создать себе любую внешность. Ее уникальность определяло нечто иное. Нечто глубоко личное. В те дни, когда она была актрисой, её магнетизм, неизмеримо более сильный при личном общении, передавался электроникой миллионам зрителей. Он покорял любого, кто находился рядом, и Хонор, воспринимавшая всё намного острее благодаря связи с Нимицем, отчетливо поняла, почему Нико так предан графине.
— Эмили, — глубокий голос графа Белой Гавани звучал ниже обычного, — позволь представить тебе герцогиню Харрингтон.
— Добро пожаловать в Белую Гавань, ваша милость.
Голос графини превратился в бледную тень прежнего теплого, чарующего контральто, проникавшего в самое сердце зрителей, но и сейчас в нем угадывался призрак прежней силы. Эмили протянула хрупкую, изящную руку — единственную, сохранившую подвижность, поняла Хонор и шагнула вперед, чтобы пожать её.
— Благодарю вас, леди Белой Гавани, — тихо сказала она, и благодарность её была глубокой и неподдельной, ибо в приветствии леди Эмили не было ни гнева, ни ненависти. Печаль — да, огромная, безграничная печаль, и усталость, почти такая же, как у Хонор. Но ни тени гнева по отношению к Хонор. Ярость была, глубокая, бурлящая ярость, но направленная на совершенно другую цель. На людей, которые осмелились так подло использовать даже её саму — как Хэмиша и Хонор — в своих политических целях.
— Вы не такая высокая, как я представляла по ток-шоу и выпускам новостей, — заметила леди Эмили с легкой улыбкой. — Я ожидала, что в вас будет метра три росту, а сейчас смотрю — не больше двух с половиной.
— Наверное, в голографических передачах мы все выглядим выше, чем на самом деле, ваша светлость, — предположила Хонор.
— Это правда, — улыбка леди Эмили сделалась шире. — По крайней мере, со мной всегда так и было, — добавила она.
Ни в её голосе, ни в эмоциях не было и следа жалости к себе за безвозвратно утерянное прошлое. Она склонила голову набок — ей повиновались только мышцы головы, шеи и правой руки — и задумчиво посмотрела на гостью. — Я вижу, вы пережили всё это тяжелее, чем я боялась. Мне очень жаль. И жаль, что мы с вами встретились при таких обстоятельствах. Но чем больше я думала об этом, тем яснее становилось, что нам троим необходимо определиться в том,
Хонор заглянула в сверкающие зеленые всепонимающие глаза Эмили, и холод внутри начал стремительно таять: за их мудрым спокойствием она увидела глубокое, искреннее сочувствие. Еще в них была досада, конечно же, да и как могло быть иначе, если леди Эмили, при всей своей уникальности, оставалась простой смертной, а никакая смертная женщина, навсегда прикованная к креслу жизнеобеспечения, не смогла бы смотреть на стоявшую рядом с её мужем Хонор и не чувствовать досады на физическое здоровье и жизненные силы молодой женщины. Но обида была лишь составляющей общего рисунка эмоций, а главными в нем были полное отсутствие осуждения — и симпатия и сочувствие, окутавшие гостью, словно ласковые объятия.
Глаза графини сузились, она чуть поджала губы, но тут взгляд её упал на Хэмиша с древесной кошкой на руках. Она начала было что-то говорить, но оборвала фразу. Стало очевидно, что она на ходу меняет заготовленную фразу.
— Кажется, нам придется обсудить гораздо больше, чем я предполагала, — вслух сказала графиня, задумчиво разглядывая Саманту. — Но это, пожалуй, подождет. Хэмиш, думаю, нам с её милостью следует познакомиться поближе. Поди займись чем-нибудь.
В последних словах можно было заподозрить шпильку, если бы не сопровождавшая их лукавая улыбка. Хонор, к собственному изумлению, улыбнулась в ответ. Едва заметно, устало, но искренне. А Хэмиш просто расхохотался.
— Хорошо, — согласился он. — Но я уже велел Нико распорядиться насчет обеда, так что постарайтесь не заболтаться.
— Если заболтаемся, это будет не первый раз, когда обед придется есть холодным, — невозмутимо ответила его жена. — А теперь иди.
Граф хихикнул, отвесил обеим женщинам глубокий поклон, и в следующее мгновение они остались наедине.
— Присаживайтесь, ваша милость, — сказала Эмили. Взмахом руки она указала на вырезанную в природной скале у плещущегося фонтана каменную скамью, покрытую толстыми плетеными подушками, которую уютно обрамляли поникшие ветви миниатюрной земной ивы. Мантикорские облачники в каменных кашпо, спрятанных в скале по обе стороны от скамьи, осыпали ее дождем цветов. Казалось, будто растения окружили скамью ароматным защитным щитом из ярких синих, красных, желтых лепестков. Кресло Эмили бесшумно описало полукруг, и графиня снова оказалась лицом к лицу со своей гостьей. Хонор с проблеском радости заметила, что она управляет креслом без помощи руки: видимо врачам, несмотря на катастрофические повреждения двигательных центров удалось восстановить хотя бы ограниченную нервную активность, достаточную для взаимодействия с нейроинтерфейсом.
— Благодарю, миледи, — сказала она, усаживаясь на скамью и устраивая Нимица у себя на коленях. Кот держался настороженно, но все-таки лег и не дрожал от напряжения, как можно было ожидать при подобных обстоятельствах.
На губах графини появилась кривая улыбка.
— Ваша милость, — покачала она головой, — думаю, что бы ни случилось в дальнейшем, нам предстоит узнать друг друга достаточно близко, так что давайте оставим формальности. Если вы не против, я буду звать вас Хонор, а вы меня Эмили.
— Разумеется… Эмили, — согласилась Хонор.
Как странно, подумала она. Эмили была старше её матери, и какой-то крохотной частью сознания Хонор ощущала этот возраст и реагировала соответствующим образом. Но лишь крохотной частью. Хонор чувствовала, что Эмили воспринимает её как довольно молодую женщину, но при этом не испытывает чувства превосходства. Графиня, с высоты своего возраста и опыта, с уважением относилась к жизненному опыту собеседницы, и её уверенность в том, что именно она должна была задать тон в преодолении этих первых болезненных минут знакомства, проистекала лишь от того, что её опыт отличался от опыта Хонор, а не превосходил его.