Война богов

Парни Эварист

Но Дух святой был все-таки умен; Смущается и замолкает он. Тут раздались рукоплесканья в зале. Прекрасный стиль! Цветистый, пышный слог!» Да он — поэт, крылатый этот бог! Таких стихов еще мы не слыхали!»

Хотя насмешку голубь понимал, Но зависти ее он приписал, И злобу скрыл обидчивый оратор: Он был самолюбив, как литератор.

Гостям весьма понравилась еда. Их аппетит удвоило, конечно, То, что они постятся чуть не вечно И яств таких не ели никогда.

С

улыбкою прислуживая, Геба Амброзию разносит вместо хлеба, Затем нектар в бокалах подает. Наш Бог-отец охотно ест и пьет. Смущен Христос, сидящий против Феба: Хороший тон есть много не велит. Бормочет он: Благодарю, я сыт!» А голубок, нахохлившись сердито, Едва клюет, стараясь показать, Что у него совсем нет аппетита И что обед могли б получше дать.

Богини же Венера и Юнона (Особенно спесивая персона), Едва взглянув с усмешкой ледяной На выскочек, между собой шептались, Небрежно к ним поворотясь спиной, Исподтишка над Девою смеялись. Ее смущенный вид, пожалуй, мог Дать к этому достаточный предлог.

Так росшую в глуши отроковицу Привозят вдруг в блестящую столицу. Вот в Тиволи она на бал пришла... Ни у кого стройнее нету стана! Она свежа как персик, и румяна, Застенчива, прелестна и мила, И все ее с восторгом окружают... Но вот на бал франтихи приезжают, Презрительно прищурившись, глядят, Скрыв горькую досаду, и твердят: Что за манеры! Никакого лоска! А пошлый вид! А глупая прическа!»

Соперницы такие ж словеса И в Тиволи небесном изрекали; Но, вопреки суровой их морали, Столь черные и влажные глаза С ресницами столь длинными, густыми, Красивы, и гордиться можно ими. А розовые губки, хоть молчат, Красноречиво счастие сулят. А перси-то! Упруги и округлы, И вишнями увенчаны, и смуглы... Еврейке ли они принадлежат, Иль христианке — разница какая Для тех, кто тонет в неге, их лаская?

И шепчут все друг другу: А малютку За красоту нельзя не похвалить. Как улучить удобную минутку И новую богиню соблазнить? Пусть Аполлон за ней поволочится: На это он, наверно, согласится». Но занят был в то время Аполлон: Дабы развлечь гостей высоких, он Пел арию в сопровожденье хора. А вслед за тем явились: Терпсихора, Три грации, Психея, Купидон, И был балет поставлен в заключенье. Мария, не скрывая восхищенье, Внимательно на зрелище глядит, В ладоши бьет, с восторгом говорит: По-моему, они танцуют дивно!» Хотя была и скромной, и наивной, Заметила в конце концов она, Что красота ее оценена И Аполлону нравится немало. Успехами весьма ободрена, Она на комплименты отвечала.

Понадобилось выйти ей; куда —Читатель угадает без труда. Ведет ее проворная Ирида В покои, где живет сама Киприда. Вдруг — с умыслом, нечаянно ли — дверь

Захлопнулась; одна она теперь. Глядит она направо и налево: Так вот каков красавицы приют! Стоит, любуясь, несколько минут... Что до сих пор видала наша Дева? Лишь мастерскую мужа своего, Да жалкий хлев, где в ночь под Рождество Младенца

родила (хоть не от мужа). Робка, еще немного неуклюжа, Решается по комнатам пустым Она пройтись; толкнула дверь, и сразу Увидела агатовую вазу, Овальную, с узором золотым. Полюбовалась хрупкою вещицей, Потом, сказав: Ой, как бы не разбить!» Спешит ее на место положить. Затем проходит длинной вереницей Гостиных и салонов, пышных зал Со множеством диванов и зеркал, Где вкус царит, отнюдь не симметрия. Немало безделушек и цветов, И скляночек для амбры и духов Там видит восхищенная Мария. Повсюду бродит любопытный взгляд... Ах! Вот Киприды щегольской наряд, Сандалии, а также покрывало, Венок из роз и пояс дорогой, А для прически — обруч золотой... Какой убор! — Мария прошептала. —Наверное, он очень мне пойдет. Нельзя ль его примерить на минутку? Ведь я переоденусь только в шутку! Никто сюда, надеюсь, не войдет».

Нелегкое, однако, это дело! Мария наряжаться не умела, Но все же облачилась кое-как (Прилаживать нет времени к тому же) И вопрошает зеркало: Вот так?» Ей зеркало: Венеры ты не хуже». Она собой любуется опять И говорит: А ведь могли б Амуры Принять меня за собственную мать». И в тот же миг, румяны, белокуры, Влетают легкокрылые Амуры. О мамочка, поведай нам секрет, Как хорошеть? Тебя прелестней нет!»

От радости Мария покраснела, Но все-таки собою овладела И улыбнулась. Вот Амур один Ей благовоньем руки поливает, Другой их полотенцем вытирает; Они кидают розы и жасмин И пляшут вкруг Марии шаловливо Под возгласы: О, как она красива!»

Хвалы, как сильнодействующий яд, Ей с непривычки голову вскружили. Она вокруг кидает томный взгляд. Вот ряд картин... На них изобразили Венера, Адониса твоего, Любви победоносной торжество. Исполненные неги, те картины Смутили Деву, и не без причины. Как запылал румянец на щеках! Воскликнула она тихонько: Ах!»

Но вот она в другой покой попала И пышное там ложе увидала, А перед ним — пурпуровый ковер. Она могла б присесть — она ложится... И снова полный любопытства взор Вокруг себя обводит и дивится: Умножили стократно зеркала Ее красы; им нет теперь числа. Она смеется, руки простирает, Как для объятий, и слегка вздыхает: О дорогой Панфер, любимый мой! Какая жалость: нет тебя со мной... Одета столь прельстительно и мило, Наверно, я б тебя обворожила».

Вдруг входят... Небо! Это Аполлон. Она вскочить в смущении стремится, Ее опять усаживает он. Куда же вы, Идалии царица? —Ей говорит, целуя руки, бог. —Как вы прекрасны! Я у ваших ног».

Ах, полноте! Зовут меня Марией, А не Венерой; шуточки такие Оставьте, ax!» — Не отпущу я вас. Пленительней Венеры вы сейчас! Не видывал я красоты подобной». Я закричу!» — Кричать вам неудобно. Ведь ежели на крики и войдут —Языческий наряд ваш засмеют, А кое-кто разгневается, право. Посетовать, немного слез пролить И, покраснев, стыдливо уступить —Вот лучший выход, рассуждая здраво».