Война 2
Шрифт:
Я задумчиво отряхнул конскую шерсть с внутренней стороны бедер.
— Мне все равно.
— Воистину: ты безбожный крейн! Мы знаем о тебе! Ты очень странный! Но ты не удержишься, пойми это! Лучше сам, добровольно, отрекись от власти, иначе…
— Это все, что вы хотели сообщить мне, кардинал? Я рад, что вы знаете все. Но я знаю о себе немного больше.
Он дышал тяжело, снова не пытаясь сдерживать свои эмоции.
— Ты добрый. Ты не станешь… не сможешь меня казнить, даже если очень захочешь! А я… я приложу все силы, чтобы
Черт подери, они действительно полагают, что доброта — это слабость, а сила проявляется в том, сколько человек ты можешь предать казни, не дрогнув? Смешные… Причинять добро — куда сложнее, чем зло, но дураки и самовлюбленные тупицы этого не понимают. Добро в мире зла — редкий и очень ценный товар.
Я покачал головой:
— Вас пока не за что казнить, кардинал.
— И ты не казнишь меня и впредь, а значит — я буду чинить тебе препятствия!
— Из Дирока это сложно будет сделать.
— Даже из Дирока я призову своих сторонников! Я уже пустил слух, и вместе с послами мои люди понесли известия в монастыри!
— Какое совпадение. Люди Литона тоже идут в монастыри. Он хорошо подготовился, этот маленький монах.
Омеди Бейдар передернулся всем телом, привстал, затем бессильно опал на стул.
— Посмотрим, чья возьмет. Варвест грядет!
Фанатик. Но фанатик в худшем смысле. Такие никогда не смирятся с потерей власти. Власть для них своего рода алкоголь, которым никогда невозможно напиться, а потеря власти — страшная абстиненция, к которой невозможно привыкнуть. Проще говоря: таких, как этот кардинал, всю жизнь будет «ломать». Придется подержать его в Дироке, пока все не утихнет, затем заставить отречься от сана и сослать в дальний монастырь под надзор добрых братьев Литона.
Елизавета I и Генрих VIII, ее папаша, не даром отделили церковь от влияния Папы Римского, создав англиканство. Таким образом, они убрали рычаг влияния, и стали совершенно свободными политическими игроками. То же самое сегодня сделал и я.
Впрочем, дело еще не окончено…
Я развернулся, чтобы уйти, но кардинал, вскочив, рывком сорвал с меня порфиру.
— Варвест грядет, и я его короную!
Какой настырный маленький сукин сын.
— Из Дирока это вряд ли возможно сделать. Повторюсь: вы уволены, кардинал.
У выхода из Храма меня перехватил вельможа полный, высокий, одетый с изысканностью и богатством. Щеки у него были пунцовые, а взгляд — патриотический, восторженный. Он оттер — нагло! — плечом Блоджетта, вскричал проникновенно:
— Орм Брингаст! Имперский префект провинции Гарь! Я опоздал, только что прибыл… Говорили, что будет отречение, но состоялась коронация — о, счастливый итог!
От него пахло водкой и лошадьми.
Я живо вспомнил монахов-толкачей, которые везли вяленую рыбу этому самому Брингасту. В мешках с рыбой было спрятано «чудо». Брингаст курировал продажи «чуда» по всей провинции.
Очередной монстр, замаскированный
— Как вы кстати, господин Брингаст. Ни один префект кроме вас не явился на коронацию. И даже на отречение. Так что вы, в не котором роде, уникум.
По его глазам я видел, что числит меня дурачком, что прибыл он отведать главное блюдо — отречение, и теперь — как и следует ловкому политику — мгновенно сориентировался, поменял окраску, прорвался ко мне.
— Спешу припасть к руке и засвидетельствовать свое почтение, и принести клятву нерушимой моей верности…
Я махнул рукой Алым:
— Арестуйте префекта и препроводите в Дирок.
Его глаза расширились, изумление тот час перешло в ярость, неверие, злобу, и эта гамма чувств была неподдельна и выразительна.
Разберусь с ним после.
— Но… ваше величество…
— В Дирок, Брингаст, в Дирок! Это будет для вас… чудом!
— Трагический рок больше не будет преследовать эту страну! — возвестил Шутейник и расхохотался.
Пушки продолжали грохотать.
Глава 8
Было уже около полудня, когда я прибыл к речному порту. На этот раз передвигался в карете, с комфортом. Со мной была Амара и Шутейник, и, конечно, кот. Его заперли в карете, чем он жутко был недоволен, он даже попытался просунуть морду сквозь крестовину окна, но просунул только пасть и что-то грозно мявкнул, показав блестящие клыки.
Ничего, котик. Это дело не для тебя.
— Эх, — проронил мой гаер. — Как в старые времена! Помните, ваше величество, как мы драпали в нощи, а?
— Угу, — сказал я.
Мы стояли на верхнем ярусе порта, на обзорной площадке между пакгаузами, внизу в дымке виднелись деревянные причалы, заполненные лодками, барками, ладьями и прочими гребными и парусными судами. Все должно выглядеть так, будто мы не ждем атаки. Однако в лодках, барках и ладьях уложены мешки с торфом и тюки с соломой. При попытке высадится войска Рендора окажутся в огненном аду. Мы сожжем пристани, но их легко будет восстановить — они ведь из дерева. С плавсредствами будет сложнее. Их стоимость я компенсирую владельцам из казны (при этой мысли желудок мой ощутил длинный голодный спазм).
К пристаням примыкает похожая на огромную кляксу площадь с Таможенным двором — некогда вотчиной Трастилла Маорая, которому отдали в откупы налоговые сборы с речного порта. Это двухэтажное здание красного кирпича. От площади порт поднимался ярусами деревянных и каменных пакгаузов, где купцы хранили грузы. Широкая мощеная улица, называвшаяся Торговой, начиналась от Таможенного двора и разделяла эти ярусы на две почти равные половины. Кроме улицы, на ярусы ведет масса деревянных лестниц; по одной такой мы поднимались с Шутейником, когда впервые проникли в Норатор с контрабандистами…