Восточные постели
Шрифт:
— Я делаю, что хочу, — сказал он. — Я мужчина.
— Да, — сказала она. — Но я должна письмо написать. Пожалуйста, теперь уходи.
— Не уйду! Я вас поцелую, я…
В дверь протиснулась масса цветов, а за ними хрипевший Джалиль.
— Ох, Джалиль, — воскликнула Розмари. — Вам не надо сюда приходить, вы же знаете. — А потом, с облегчением: — О, заходите, Джалиль, заходите. Ооооо, какие дивные цветы. — С облегчением встала со стула, принимая из рук Джалиля яркие охапки без запаха. Теперь Джалиль полностью обнаружился, тяжело
— Китайский мальчик, китайский мальчик Краббе. Не люблю мальчиков. — Смущения он не испытывал, был спокоен, только грудь трудилась.
— О, прелесть, прелесть, — говорила Розмари, торопливо подыскивая для цветов вазы. — Роберт, — попросила она, — будь ангелом, налей воды. Ама на рынок пошла. — Роберт Лоо с горечью отметил взрослый подход: цветы в подарок.
Ему пришло в голову только галстук надеть. Угрюмо взял протянутую Розмари вазу и пошел на кухню. Пока лилась вода, услышал слова Джалиля:
— Теперь мальчик у вас. Сколько платите?
И ответ Розмари:
— Ох, Джалиль, какие гадкие, жестокие, непростительные вещи вы говорите.
Тут Роберт Лоо быстро вышел с налитой до половины вазой, и ничего больше сказано не было. Кошки мельтешили вокруг стола, где Розмари расставляла цветы; об одну Роберт Лоо едва не споткнулся. Вовремя выправился, но облил свою рубашку и галстук. Розмари мило заметила:
— Ох, глупый мальчик. Весь замочился. — Кошка, на которую он наткнулся, прижалась к ножке стола, заложив уши, вздыбив шерсть.
— Наверно, — глухо сказал Роберт Лоо, — мне лучше уйти.
— О нет, — поспешно возразила Розмари. — Останься. Выпей лимонного сока, еще чего-нибудь.
— Нет, идти надо. — Его глаза пытались ей что-то сказать, но он не принадлежал к типу китайцев с большими влажными выразительными глазами; глаза у него были черные, маленькие, не способные много сказать.
— Думаю, вам тоже лучше уйти, Джалиль. За цветы большое спасибо. — Но Джалиль положил ногу на ногу, удобней пристроил в кресле плечи. Он намеревался остаться.
— Пойдем выпьем, — сказал он. — Пойдем повеселимся.
— Ох, Джалиль! — Тут Розмари припомнила, что больна. — Голова, — драматически вскричала она, приложив обе руки ко лбу, как в рекламе средства от невралгии. — Ох, раскалывается.
Роберт Лоо замешкался в дверях, думая: «Она врет. Она все время врет», — но чувствуя сильные клыки жадного желания, больней всякой головной боли. На работу он не вернется: пойдет печалиться в какую-нибудь кофейню, только не в отцовскую.
— Не болит у вас голова, — сказал Джалиль. — Я видел ама на улице. Говорит, захотели сегодня бездельничать. — Он кивнул, улыбнулся, завозил ногами, каждой в разном ритме.
— Я пойду, — сказал Роберт Лоо.
— Да-да, хорошо, — отмахнулась Розмари. А потом обратилась к Джалилю: — Слушайте, а ведь я про вчерашнее позабыла. Свинья. —
— Поедем в машине, — сказал Джалиль, — в Лотонг. Выпьем, повеселимся в Доме отдыха.
Розмари заколебалась. Мысль, думала она, неплохая. Тридцать миль, шанс выбраться из города. Она не ожидала таких деклараций от Роберта Лоо: не хотела, чтоб он к вечеру вернулся, еще больше преисполнившись страсти, возможно, мальчишеской жестокости. И не хотела, чтобы ее видели в городе люди, готовые сообщить директору, что с виду она вполне здорова. И какой толк от выходного, если пару рюмок не выпить, не проехаться в автомобиле?
— Я сначала письмо должна написать, — сказала она. — Важное.
Джалиль засмеялся, закашлялся и опять засмеялся.
— Бесполезно писать, — сказал он. — Я вам говорю, он не женится. Не любит. Один я люблю.
— Вот тут вы ошибаетесь, — высокомерно, триумфально объявила Розмари. — Вот, я предложение получила. — Она помахала письмом. — И хочу написать, что согласна. Завтра, — добавила она.
— Он никогда не женится, — сказал Джалиль. — Один я женюсь.
Роберт Лоо, руки в карманах, мрачно брел по шоссе. Подходя к главной улице города, вспомнил про галстук, поэтому вытащил из карманов руки, чтобы его сорвать, расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Чего он хотел добиться, надев галстук? Подошел к витринному окну Ченя, дантиста. В том окне было жуткое золоченое изображение человеческого рта в поперечном разрезе и зеркало. Над зеркалом было написано по-китайски: «Хорошенько взгляните на свои зубы. Они наверняка испорчены. Заходите, и я опять наведу полный порядок». Изнутри неслись звуки, сопутствующие наведенью полного порядка, стоны, ободряющий смех врачевателя. Роберт Лоо взглянул не на зубы, а на свое лицо и увидел гладкое лицо мальчика, тонкую шею, худые плечи. Позади отражения шли реальные мальчишки, школьники, возвращавшиеся домой из школы, галстука ни на одном из них не было. Мальчик, мальчик, мальчик. Китайский мальчик. Портрет композитора в юности. Потом в зеркале мелькнуло лицо другого мальчика, коричневого, с приплюснутым носом, длинными волосами, который приветственно оскалил зубы. Поэтому Роберт Лоо обернулся навстречу робкой руке, готовой к рукопожатию. Это был Сеид Хасан.
— Ты куда? — спросил Сеид Хасан.
— Не знаю. Просто иду, дышу воздухом, — сказал Роберт Лоо по-малайски.
— Завтра, — с гордостью объявил Сеид Хасан, — суд. Большой день.
— Что с тобой будет?
— А, тюрьма, может, на много лет. Может, каторжные работы. Может, сегодня последний день на свободе. — Он гордо усмехнулся. — Я совершил ужасное преступление.
— Не такое ужасное.
— Нет, такое, — настаивал Хасан. — Ужасно ужасное. Насилие, покушение на убийство. Не скажи, что не ужасное.