ВОССТАНИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ
Шрифт:
Впереди маячила белая голова товарища Эрнста, мы поспешно следовали за ним.
Нам предстояло подняться выше, потому что основная часть камер-цехов и общежитий помещалась в шестом и пятом кварталах. Когда товарищ Эрнст остановился возле первой камеры и стал отпирать её, я почувствовал, что ноги у меня подкашиваются.
«А вдруг это та самая камера, в которой я прожил три с лишним года?» – подумалось мне.
И тут мне представился Хуан – только не безногий, не инвалид, прикованный к своей тележке… Огромный, он возвышался над нами и, как тогда в бане, говорил уверенно и громко. «Хуан видел
Совсем забыл, что уже нет Амадея. Что с ним сделали? И Хуана нет… и Михеля… и Шарля, и Отто…
…Я стоял позади всех и не мог видеть, что произошло, когда товарищ Эрнст, а вслед за ним Вася вошли в камеру и приказали людям немедленно выходить в коридор. До меня долетали только обрывки слов, я услышал плач. Казалось, плакала женщина. Женщина! Разве в подземелье были женщины?
А может быть, и были? Кто знает?
Я стоял у двери и считал людей, выходивших из камеры: один… два… три… шесть… одиннадцать… восемнадцать… девятнадцать… Все!
Вася вышел последним и сказал стоявшему рядом со мною Сальваторе:
– Проводите этих людей до лестницы. Сами вернетесь назад!
Сальваторе нахмурился.
– Я могу отказаться от вашего предложения? – спросил он.
– Нет! – ответил коротко Вася. – Это не предложение, а приказ!
Он вернулся в камеру и вынес на руках человека. Я не видел лица этого человека, но видел лицо Васи. Оно совершенно преобразилось: в глазах было страдание, губы плотно сжаты, на лбу выступили капельки пота. Кто-то принял из его рук больного, и Вася бегом вернулся в камеру. Вскоре он снова появился на пороге, на этот раз, держа на руках длинного тощего старика. Голова старика запрокинулась, клочья белой бороды падали на лицо. Стоявший у самой двери Анри бросился было к Васе, намереваясь помочь ему, но Али отстранил его, сказав:
– Куда тебе такая тяжесть? Сам еле на ногах стоишь.
Вася передал старика арабу.
Товарищ Эрнст между тем открывал двери другой камеры, помещавшейся в соседнем коридоре. Вскоре из-за угла показалась группа в несколько человек. Они остановились вдали от нас, испуганно озираясь по сторонам. Мы махали им руками, звали к себе, но люди продолжали стоять, не решаясь подойти ближе.
Потом появился товарищ Эрнст. Он тоже нёс измученного, истощённого человека. Только тогда кучка людей двинулась следом. Это было скорбное, страшное шествие.
Теперь почти у каждого из нас была тяжелая, непосильная ноша.
Я вел под руку невысокого светловолосого, почти прозрачного человека, видимо, ещё молодого, хотя вряд ли кто-нибудь смог бы определить его возраст. На его куртке стоял номер «32». Этот человек принадлежал к первой группе мучеников и был одним из старожилов подземелья.
«И с такими-то бойцами Сальваторе хотел бежать наверх, сокрушать все, что попадется на пути!» – с горечью подумал я.
Теперь мы шли по узкому коридору. Люди молчали, никто ни о чём не спрашивал, не жаловался. Ни у кого не было сил не только разговаривать, но даже вздыхать или всхлипывать.
Когда мы подходили к лестнице, к нам подбежал начальник караула.
Ворота восьмого квартала открыты! – взволнованно доложил он. – У входа наша охрана!
– Отлично! –
Подошел Сальваторе.
– Ваше приказание выполнено! – отрапортовал он Васе совсем по-военному.
Мы отправились обратно, в камеры, за другими заключёнными. Нас было человек десять. Сальваторе шел рядом со мной.
– Восьмой квартал совсем не похож на этот, – сообщил он мне.
– А какой он? – поинтересовался я.
– Там коридоры шире, потолки выше, больше света. Это целый город!
Мы привели ещё одну группу в восьмой квартал и снова пошли обратно. На этот раз мы решили подняться на шестой этаж, где, по словам Эрнста, также помещались мастерские и камеры. Для этого следовало пройти по всему коридору до лестницы, охраняемой, нашим патрулем.
В первый раз я шел по этим коридорам без конвоя. Рискуя отстать от товарищей, я заглядывался на тяжелые двери, бывшие безмолвными свидетелями многих тайн. «Кто там, за этими дверьми?» – спрашивал я себя. Я измерял взглядом длину коридоров, останавливался против каждого узкого ответвления, против каждого поворота, задирал голову к потолку, словно там можно было прочесть, кто строил эти бесконечные переходы и лестницы, кто жил в этих бесчисленных казематах…
Мы шли быстро. На этот раз товарищ Эрнст особенно спешил, и очень скоро мы оказались в шестом квартале. Впереди, сколько видел глаз, тянулся пустынный коридор. Долго пришлось идти до первого поворота, а затем снова прямо, прямо… Мы уже подошли к одной из дверей и товарищ Эрнст достал ключ, когда вдали послышался хорошо нам знакомый треск морзянки. С каждым мгновением треск этот усиливался, становился всё злее. Мы переглянулись, кто-то схватил мою руку. Казалось, что вокруг трещат стены, потолки, что пол под нами вот-вот провалится, а из-за угла выползет какое-то огромное чудовище… Это была тревога.
Товарищ Эрнст быстро повернулся к нам.
– Мы выпустим людей из камеры! – решил он. – Надо успеть!
Щёлкнул замок, и я услышал знакомый скрип, протяжный и тяжелый. Да, это была наша камера, я сразу узнал её… Здесь мы проводили ночи. По утрам нас выстраивали и вели по длинному коридору. За углом с правой стороны первая дверь – баня, дальше – узкая каморка коменданта, а следом за ней дверь мастерской…
Шум всё усиливался. Уже почти рядом с нами что-то трещало, гудело… Продолжала ли стучать морзянка, или это стучало у меня в висках? Гудело ли поблизости, или мне это только казалось?
В глазах у меня потемнело. Я нащупал прохладную стену и приник к ней головой. Мимо шли люди. Всех их я знал, но сейчас не помнил ни одного имени. Кого-то вели под руки, кого-то быстро пронёс Цой. Возбуждённые до крайности, люди действовали с лихорадочной поспешностью. В одно мгновение камера опустела. Все побежали к лестнице, совсем позабыв обо мне.
Когда я опомнился, рядом со мной уже никого не было.
Долго пришлось бежать по коридору, пока удалось догнать товарищей. Вася шел последним, неся кого-то на спине. Я подошел ближе и встретился взглядом с Пророком. Он прижался головой к Васиному плечу и, вытаращив маленькие подвижные глазки, не то испуганно, не то обрадовано смотрел на меня.