Воспоминания

Григорьев Аполлон Александрович

Спутник его схватил рюмку и выпил одним духом.

— Храбро! — вскричал с хохотом Сапогов… — Ай да Антоша!.. — Антоша улыбнулся.

Званинцев опять вперил в него свой пронзающий взгляд.

— Ну, что, — обратился к Званинцеву Сапогов, — будем мы сегодня вечером…

— У Мензбира? Я буду.

— Во что? в преферку? — спросил опять Сапогов, подмигнувши левым глазом.

— Пожалуй.

— Втроем? с бароном? — Да!

— Обдерем, как липочку, — закричал Сапогов N; громким хохотом… — А я вчера бился в банчишку

с Олуховым: надул, подлец, да зато научил штуке, говорит, в наследство оставлю… — И, наклонясь на ухо Званинцеву, он что-то тихо сказал ему.

— Знаю, — холодно отвечал тот.

Сапогову принесли котлеты, и он бросился уписывать их с жадностию.

Антоша сидел против него, и, кажется, он был голоден.

— А славная вещь, ей-богу! Люблю я котлеты, — сказал Сапогов, поднося вилку ко рту и пристально смотря на Антошу, — всегда ем котлеты, славная вещь!

И, кончивши порцию, он утерся салфеткой и толкнул по плечу Антошу.

— Ну, кутнем сегодня, поедем.

Антоша молча повиновался и машинально встал со стула.

— Прощай, Званинцев, — сказал Сапогов, надевая шляпу, а lа Polka, — до вечера.

— Прощай, — отвечал тот холодно.

— Ну, поедем, Антоша…. Шампанское, черт побери, поставлю, храбро кутнем, — говорил Сапогов, щелкая по ладони пальцем… — А славный малый, ей-богу, — обратился он к Званинцеву, показывая ему на Антошу, — без него бы просто беда. Иной раз хандра щемит, страшная, хоть давись, а с ним и разгонишь.

И, положивши руку на плечо Антоши, он запел: «О, Роберт, люблю тебя сердечно. Любви Души моей ты не постигнешь вечно!» ^* .

Они вышли.

Званинцев послал Антоше взгляд на прощанье, но то был взгляд не презрения, а сострадания и участия.

Антоша поник головою и повлекся за Сапоговым.

Через 10 минут Званинцев взглянул на часы и, сказавши: «Ну, теперь пора», набросил фуражку и вышел из кондитерской.

* * *

На бронзовых часах камина било два часа.

Мари Воловская полулежала на маленьком турецком диване в маленькой, но со вкусом убранной комнате, обитой темно-синим штофом.

В комнатке было полусветло, полутемно.

Левая рука Мари обвила шитую подушку, и к этой руке прильнула ее маленькая головка.

Она была вся в белом. Она была бледна, как всегда. Мари Воловская только что проводила мужа, который уехал куда-то обедать.

О чем она думала?

Длинные пальцы ее правой руки трепетали судорожно, как бы трогая клавиши.

На полу лежал шитый маленький башмачок.

Ног ее не было видно из-под платья. Ее сжимал холод.

На часах било четверть третьего.

Она быстро приподнялась… Лицо ее запылало и приняло какое-то пугливое выражение…

На нем сверкали то страх, то ожидание. Так ждет ребенок полуночного часа, ребенок, напуганный суеверными рассказами няньки.

Послышался звон колокольчика.

Мари

окаменела.

Сукно, заменившее двери арки, отвернулось… за ним стоял Званинцев.

Он был таков же, как всегда, но угрюм и грустен.

— Садитесь, — сказала ему Мари твердо и тихо, — садитесь, — повторила она, собравши все силы… — Вы хотели меня видеть, ваше желание исполнено. Последние слова были сказаны с горьким упреком.

— Да, я хотел вас видеть, — сказал Званинцев, садясь на козетку у ног Воловской… — Я хотел вас видеть, видеть тебя, Мари.

В его тихом шепоте было столько безумной страсти, столько глубокой покорности, что Воловская не могла совладеть с собою и зарыдала. Званинцев схватил ее правую руку и прижал к губам крепко. Она перестала рыдать и вынула свою руку с каким-то негодованием. И, поднявши на него свои большие глаза, она сказала:

— Вы хотели меня видеть, зачем? что вам во мне?

— Все, Мари… вы это знаете… вы меня знаете.

— О, да! я вас знаю! — отвечала она с горькой насмешливостию. — Я вас очень хорошо знаю.

Они оба замолчали.

Званинцев скрестил руки на груди и смотрел на нее, как смотрит мать на больного ребенка.

— Помните ли вы наше детство, Мари? — начал он тихо, с особенно, ему только свойственною мечтательностью. — Помните ли вы старую березу на берегу пруда? Я был там опять недавно, я видел эту старую березу, она еще жива, и на ней уцелела метка вашего роста, которую я вырезал, когда мне было пятнадцать, а вам было двенадцать… Как ты была хороша тогда, как ты была чиста тогда, Мари… как ты доверчиво смотрела на меня своими голубыми очами… Мари, Мари… ты была моею, и ты отравила мою жизнь, Мари, и ты заставила меня проклинать жизнь, проклинать доверчивость, твою, мою доверчивость.

Она безмолвно слушала… она уже не могла оторвать от него глаз.

— Ты звала меня мужем тогда, — продолжал он с тихой сосредоточенной грустью, — на это смотрели сквозь пальцы, да, может быть, тоже видели нас они, добрые люди, в будущем мужем и женою… Да, это и должно было бы так, мы должны были быть мужем и женою, мы могли бы любить друг друга свободно, вечно… не правда ли? Ведь ты любишь меня, Мари, — ведь я люблю тебя?

Воловская закрыла двумя руками свое пылающее лицо. Званинцев сильно почти отнял эти руки и, глядя на нее с безотчетной страстью, продолжал:

— Да, это все так… это должно было быть так, — и между тем это не сделалось.

— Кто же виноват в этом? — спросила Воловская с горьким упреком.

— Кто? — повторил Званинцев и, не отвечая на этот вопрос, — ты знаешь, — сказал он, — я не мог жениться на тебе.

— Не мог?

— Да, потому что я вовсе не хотел заставить тебя разделять мою бродячую судьбу.

— Но разве в вас не было воли, не было силы создать себе состояние, имя? разве вы… разве ты не сильнее, не лучше, не выше всех?