Воспоминания
Шрифт:
Ему хотелось скрыть от меня слезу — но я ее видел.
Мы квиты — мы равны. Я и он — мы можем смело и гордо сознаться сами в себе, что никогда родные братья не любили так друг друга. Если я спас его для жизни и искусства — он спас меня еще более, для великой веры в душу человека.
О да! есть она, есть эта великая вера, наперекор попам и филистерам, наперекор духовному деспотизму и земной пошлости, наперекор гнусному догмату падения. Человек пал… но вы смеетесь, божественные титаны, великие богоборцы, вы смеетесь презрительно, вы гордо подымаете пораженное громами рока, но благородно-высокое чело, вы напрягаете могущественную грудь под клювом подлого раба Зевеса. Ибо знаете вы, что не воля Зевеса, но воля вечного, величаво
Боритесь же, боритесь, лучезарные, — и гордо отжените от себя надежду и награду.
В Сибирь нельзя будет уехать тайно. Только что пришел нынче в канцелярию военного генерал-губернатора, как встретил там одного знакомого моего отца, и вообще это требует предварительных сношений. Но разве это в силах остановить меня? Вздор! если нельзя в Сибирь через Москву, то можно через Петербург, взявши туда отпуск.
Что бы ни было — а минута развязки пришла. Глупо я сделал, что сказал о плане ехать в Сибирь Ч-у * и Назимову… Но все можно поправить. Надобно лгать, лгать и лгать.
«Да кой черт с вами делается? — сказал мне Хмельницкий. — Вы с ума сошли…».
Отец уехал к сенатору… * Я сидел с матерью и говорил преспокойно о будущем, о моем желании остаться всегда при них… «А там, бог даст, и женишься, возьмешь богатую невесту. Что ж Менщиков-то? Разве лучше тебя?».
А наверху Фет и Хмельницкий рассматривали мои вещи, думая, как бы повыгоднее заложить их.
Приехал отец — и начался обыкновенный рассказ об сенаторе; я вторил его словам, по обыкновению, спокойно, точно так же, как всегда, полулежа на креслах.
Пробило 10. — Казенный час.
«Полуночник-то, чай, просидит у вас до полночи?» — сказала мать, которая особенно как-то не расположена к Хмельницкому.
«И что сидит? — отвечал я, — хоть бы дело говорил-то… Покойной ночи!».
— Христос с тобой!
Я взошел наверх — и мы трое говорили об отъезде. Кажется, все уладим. Главное дело — отпуск.
Назимову я сказал, что отец отпускает меня в Петербург и дает 1 000 рублей на дорогу… Отпуск написали — и я тотчас же повез его к ректору * . Я ждал его долго, до 4 часов. Когда он приехал, я сперва подал ему бумаги к подписанию, потом положил мой отпуск.
Он, казалось, не удивился нисколько! — Что ж так ненадолго? только на 14 дней?
— Оттуда буду просить отсрочки, ваше право.
Он подписал.
— Теперь, в. п., позвольте поблагодарить вас за вашу благородную снисходительность, за ваше внимание ко мне.
— Что это значит?
Я объяснил ему настоящую цель моего отпуска, взявши с него честное слово никому не говорить об этом.
Он уговаривал меня остаться, уверял, что все перемелется.
Нынче пятница. В субботу Кр не бывает в университете, следственно, моине узнают ничего.
Крыл подошел нынче к моему столу и подал руку с каким-то смущением. Я отвечал ему самым дружеским и искренним пожатием. «Экая горячка какая!» — сказал он мне тихо… «С нами, Н. И., сбывается, кажется, всегда, что amantium irae amoris renovatio»… [80] — «Что ж вечерком-то именно?» — «Ваш гость».
Прежде зайду к тем, в последний раз!.. Но избави меня боже от поползновения даже на какую бы то ни было драматическую сцену.
80
ссоры
Тамзастал я Квна и потому невольно был молчалив и скучен. «У! какой злой сегодня, — говорила мне Софья Григорьевна, — какой злой, какой старый!». И в самом деле — я и Квн были такими противуположностями в эту минуту. Он — живой, умный, румяный, полный назначения и надежд, сидел прямо против Антонины Федоровны и говорил без устали. Я сидел у окна подле матери — и курил сигару, изредка вмешиваясь в разговор; моя бледная, исковерканная физиономия казалась еще бледнее. К чему-то Антонина обратилась ко мне с вопросом: «А помните, как мы гуляли в Покрм?»… — Как же-с! — отвечал я так равнодушно, что за это равнодушие готов был уважать себя. Мы поднялись вместе.
— Au revoir, medames, — сказал я им. — Adieu, m-lle, [81] — обратился я к ней.
И как подумаешь, что, может быть, навек.
На дороге к Кру мы успели переговорить с Квм. Нет! к черту письмо и к черту всякую драму.
Завтра — день моего отъезда.
Захв, узнавши о моем отпуске, сказал мне: «А ведь я знаю, зачем вы едете? Чтоб поправить отчет. А? не так ли?»… И сам рад своей догадливости, он с видом хитрости смотрел на меня.
81
До свидания, сударыни… Прощайте, мадемуазель (франц.).
— Поедем нынче к Петру Кириловичу! * — сказал мне; отец.
— Сделайте одолжение!
Мы были там. Я был в этот вечер до nec plus ultra [82] любезен. Мы долго сидели с Анной Петровной * одни и говорили о Ж. Занд, но как ни наводил я разговор на мою любимую тему, она не подавалась… Наконец я просто, хотя другими словами, сказал ей, что она — пуста, и пуста потому, что аристократка. «Mais que voulez vous done que je sois? Je chasse loin de moi toutes ces questions»… [83] С этого пункта я начал проповедовать. Она слушала меня задумчиво, не подымая глаз… «Si on nous entendra pas faute de comprendre». [84] — Потом она пела мне чудные звуки Монтекки и Капулетти.
82
крайней степени (лат.).
83
«Но что же вы хотите от меня? Я далеко отгоняю от себя все эти вопросы» (франц.).
84
«Если бы нас услышали, нас прокляли бы»… «К счастью, нас никто не услышит, потому что не поймут» (франц.).
Утро — со мной лихорадка. В пять часов меня не будет в Москве.
Написал, письмо к Анне Петровне, с которым послал «Оберманна» * .
Я доволен собою.
Чуть не изменил себе, прощаясь с стариками; — но все кончено — передо мною мелькают лес да небо… Теперь 9 часов. Домашняя драма уже разыгрывается.
Fatum опутало меня сетями — Fatum разрубило их.
Vorwarts! [85]
85
Вперед! (нем.).