Воспоминания
Шрифт:
Разве прибавить к этому, что я гораздо старше Вас, шел другой дорогой…
Кроме собственных так называемых литературных интересов, – я в этом убедился, – у нас мало точек соприкосновения; вся Ваша жизнь стремится в будущее – моя вся построена на прошедшем… Идти мне за Вами невозможно; Вам за мною – также нельзя. Вы слишком от меня отдалены – да и кроме того, Вы слишком сами крепки на своих ногах, чтобы сделаться чьим-нибудь последователем. Я могу уверить Вас, что никогда не думал, что Вы злы, никогда не подозревал в Вас литературной зависти. Я в Вас (извините за выражение) предполагал много бестолкового, но никогда ничего дурного; а Вы сами слишком проницательны,
"…Вы пишете, что очень довольны, что не послушались моего совета – не сделались только литератором38. Не спорю, может быть, Вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломаю себе голову, никак не могу придумать, что же Вы такое, если не литератор: офицер? помещик? философ? основатель нового религиозного учения? чиновник? делец? Пожалуйста, выведите меня из затруднения и скажите, какое из этих предположений справедливо. Я шучу, – а в самом деле мне бы ужасно хотелось, чтобы Вы поплыли наконец на полных парусах…"39 Мне кажется, что Тургенев, как художник, видел в моем отце только его огромный литературный талант и не хотел признавать за ним никакого права быть чем-либо другим, кроме как художником-литератором. Всякая другая деятельность отца точно обижала Тургенева, – и он сердился на отца за то, что отец не слушался его советов и не отдавался исключительно одной литературной деятельности. Он был много старше отца, не побоялся считать себя по таланту ниже его и только одного от него требовал: чтобы отец положил все силы своей жизни на художественную деятельность.
А отец знать не хотел его великодушия и смирения, не слушался его, а шел той дорогой, на которую указывав ли ему его духовные потребности. Вкусы же и характер самого Тургенева были совершенной противоположностью характеру отца.
Насколько борьба вообще воодушевляла отца и придавала ему сил, – настолько она была не свойственна Тургеневу.
Я думаю, что то, что Тургенев так охотно уезжал из России и жил за границей, – имело своим основанием именно этот страх перед борьбой. События, которые в его время происходили в России, не нравились ему; он говорил, что у него есть враг в России – крепостное право, но на борьбу у него не было охоты, и он, я думаю – бессознательно, предпочел удалиться от всего того, что его мучило, чем вступать в борьбу40. Издали он следил за тем, что происходило в России, и собирался принимать участие в ее жизни, но многие планы его так и оставались планами.
"…Я решился посвятить весь будущий год на окончательную разделку с крестьянами, – пишет Иван Сергеевич отцу в ноябре 1857 года, – хоть все им отдам, – а перестану быть "барином"41. На это я совершенно твердо решился, – и из деревни не выеду, пока всего не кончу…"42 На следующий год от 17 (29) января он пишет отцу из Рима:
"Давно ожидаемое сбывается43, – и я счастлив, что дожил до этого времени… Не буду говорить Вам о том вопросе, который Вам, вероятно, уже уши прожужжал, но уверяю Вас, он занимает нас здесь чуть ли не больше, чем всех вас, находящихся на месте; каждое известие принимается с жадностью; толкам и спорам нет конца. Я также написал мемориал44, послал его (это между нами; дело идет об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса); словом, все мы завертелись, как белка в колесе… Я послал письмо к нашему предводителю…"45 Насколько я знаю, из этих затей Тургенева ничего не вышло. Искусство всецело поглощало
Несмотря на то, что свойственное отцу этическое стремление было, я думаю, довольно чуждо Тургеневу, он тем не менее очень дорожил отношениями с отцом и всегда старался их поддерживать.
"Не надобно давать переписке замолкнуть, – писал он в 1856 году. – Скажите, что Вы делаете? Ударились в истребление медведей, как некогда в хозяйство, в лесоводство и т. д.?"46 В марте 1861 года он пишет:
"Скажу Вам без обиняков, любезный Толстой, что Ваше письмо меня очень обрадовало47.
В нем выразилось окончание тех если не неприязненных, то, по крайней мере, холодных отношений, которые существовали между нами. Прошедшим недоразумениям конец"48.
Но как только между ними устанавливаются дружеские отношения, так Тургенев возвращается к своим увещеваниям. В следующем же, за вышеприведенным, письме он пишет отцу:
"…Меня порадовало известие, что Вы возвращаетесь к искусству:49 каждый человек так создан, что ему одно дело приходится делать; специальность есть признак всякого живого организма; а Ваша специальность все-таки искусство, – это, разумеется, не исключает возможности заниматься и педагогией, особенно в том первобытном виде, какой и возможен и нужен у нас на Руси"50.
И, наконец, почти накануне своей смерти он карандашом, слабой рукой, пишет отцу свое последнее письмо, под которым он даже не имеет сил подписаться, а вместо подписи пишет, не оканчивая букв: "устал"… В нем он "на смертном одре" пишет отцу, чтобы сказать, как он был рад быть его современником, и чтобы выразить ему свою последнюю искреннюю просьбу. "Друг мой, вернитесь к литературной деятельности, – просит он и дальше опять повторяет: – Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе…"51 Отец, насколько я знаю, не ответил на это письмо, а через два месяца уже Тургенева не стало…52 Рим, 20 января 1908 г.
Николай Николаевич Ге
I
В первый раз я увидала Николая Николаевича Ге в нашем доме в Москве в 1882 году '.
Мне тогда только что минуло восемнадцать лет. Помню, как, вернувшись с катка, с коньками в руках, я направилась в кабинет отца и по дороге от кого-то из домашних узнала, что у него сидит художник Ге. Мне сказали, что он приехал из своего имения, Черниговской Губернии2, исключительно для того, чтобы познакомиться с отцом.
Отец назвал меня Николаю Николаевичу, который ласково со мной поздоровался и, обратившись к отцу, сказал:
– Вы так много для меня сделали и я так полюбил вас, что и я хочу сделать для вас что-нибудь, что мне по силам. Вот я вам ее напишу.
И он кивнул на меня головой. Потом он сделал мне два-три вопроса, и я сразу почувствовала доверие и близость к нему.
Ему был тогда пятьдесят один год. Он был уже очень лыс, волосы на висках уже белели, но глаза были молодые и блестящие.
В то время я знала о нем только то, что он был большим художником, воспитывался в Академии и за свою картину "Тайная вечеря" был послан на казенный счет в Италию3. Знала, что он был одним из самых деятельных учредителей "Передвижных выставок", и весной того года, как познакомилась с ним, я видела на Всероссийской выставке "Тайную вечерю" и другую знаменитую его картину-"Петр I и царевич Алексей". Обе картины в то время произвели на меня очень сильное впечатление, и знакомство с Ге представляло для меня большой интерес.