Воспоминания
Шрифт:
(Годы спустя в Париже Дмитрию понадобился адвокат, и ему рекомендовали молодого юриста, который оказался сыном моего спасителя.)
В конце сентября мы вернулись в Россию и, как обычно, провели несколько недель в Царском Селе перед тем, как уехать на зиму в Петербург.
Наши апартаменты в Царском Селе находились в Большом дворце Екатерины II. Молодая императрица часто приглашала нас в Александровский дворец поиграть с ее дочерьми, которых к тому времени у нее уже было две. Их детские апартаменты занимали целое крыло на верхнем этаже Александровского дворца. Комнаты, высокие и просторные, были отделаны кретоном и обставлены элегантной мебелью в желтых тонах. Это выглядело не только роскошно, но и создавало уют. Из окон были
Дочерей императора, как и нас, растила английская няня, в распоряжении которой были многочисленные русские няни и горничные, и весь персонал детской носил такую же установленную форму одежды, все белое с маленькой шапочкой из белого тюля. За одним лишь исключением: две из их русских нянь были крестьянками и носили великолепную русскую народную одежду.
Я и Дмитрий часами рассматривали игрушки наших юных кузин, это никогда не могло наскучить, настолько они были превосходны. Особенно меня восхищал подарок Ольге от президента Франции, когда она вместе с родителями побывала с визитом в этой стране. В чемоданчике из мягкой кожи была кукла с комплектом приданого: одежда, белье, шляпки, туфли и все принадлежности для туалетного столика, все сделано удивительно искусно и точно воспроизведено.
После раннего ужина мы вместе с нашими кузинами спускались вниз повидать императора и императрицу. Иногда наш отец и другие члены семьи пили с ними чай за круглым столом. Мы целовали руку императрицы, и она нас обнимала, потом император обнимал нас, а императрица брала с рук няни свою младшую дочь и усаживала ее возле себя на кресле. Мы, как старшие дети, тихонько устраивались в углу и рассматривали фотографии в альбомах, которые были разложены на всех столах.
Императрица беседовала с гостями и играла с дочерью. Император пил чай из стакана в золотом подстаканнике. Перед ним на столе лежала кипа больших белых конвертов, каждый с проходящим под печатью шелковым оранжевым шнурком, чтобы легче было вскрывать. Это были депеши от агентств с новостями, которые предполагалось на следующий день опубликовать в прессе. Закончив пить чай, он садился за стол и, тянув за шнурки, распечатывал депеши и читал их. Иногда он передавал какую нибудь императрице, но всегда без комментария, поскольку не было принято говорить о политике в семейном кругу.
Комната была будуаром императрицы, она большую часть времени проводила здесь, предпочитая ее всем другим, и испытывала ко всему в ней сентиментальную привязанность. Позже, когда она заново отделала дом, то оставила эту комнату точно такой, какой она была в начале ее замужества.
Комната была небольшой, но высокой и имела два широких окна. Шторы и обои были из розовато–лилового шелка, обивка кресел из того же материала, деревянные части окрашены в тот же цвет. На первый взгляд, это выглядело некрасиво, но было комфортно и доставляло радость. Повсюду стояли цветы в вазах, они росли в наружных ящиках за окнами.
Императрица обычно сидела в шезлонге, откинувшись на кружевные подушки. Позади нее стояла стеклянная ширма, предохраняющая от сквозняков, а ее ноги были укрыты сложенной вдвое кружевной шалью на подкладке из розовато–лилового муслина. Когда чаепитие заканчивалось, она звонком звала слуг, чтобы убрали со стола. Император, все еще держа в одной руке депеши, а в другой — мундштук, наподобие маленькой трубки, продолжал некоторое время беседовать с гостями. Потом, рассеянно поглаживая тыльной частью правой руки усы и бородку — его характерный жест, — обходил присутствующих, обнимал всех детей и покидал комнату. Затем императрица обнимала нас, и мы возвращались в апартаменты кузин, откуда нас забирали домой.
В тот год, когда мы вернулись в Петербург, было решено придать моим занятиям более систематический характер. Молодая блондинка учила меня русскому
Детей воспитывали в православной вере, приобщая их к церкви с рождения, а к семилетнему возрасту они считались достаточно сознательными, чтобы начать исповедоваться в своих грехах.
Вот и я той весной впервые пошла на исповедь. Ясно помню то волнение, с каким я вошла в холодную и пустую церковь, где меня ожидал священник, и, признаваясь в главном своем грехе — воровстве нескольких шоколадных конфет, пролила много слез.
Зима в Петербурге бесконечно долгая, пасмурная. День шел за днем, и все они были похожи. Обычно мы вставали в семь утра и завтракали при электрическом свете. Потом я готовила уроки, а в девять приходил кто нибудь из учителей. В одиннадцать мы шли на прогулку. В половине двенадцатого внизу у нас был второй завтрак — эту привилегию мы получили только в том году.
У отца часто бывали гости. Мы имели право отвечать на задаваемые нам вопросы, но запрещалось вмешиваться в разговор взрослых. Между блюдами полагалось держать кончики пальцев на краю стола и сидеть прямо, если мы забывали об этом, нам сразу же напоминали: «Мария, сядь прямо!» или «Дмитрий, убери локти со стола». Столовая выглядела несколько мрачной, на стенах были резные панели из темного дуба в ренессансном стиле. Стулья, неудобные и высокие, имели кожаную обивку цвета каштана и большие монограммы на задней стороне спинки.
После завтрака и кофе в гостиной мы часто выезжали на прогулку в экипаже. Со времени, когда мы находились под опекой нянек, церемония значительно упростилась. Специально в наше распоряжение были выделены экипаж и несколько пар лошадей, и мы всегда ездили с лакеем, который сидел рядом с огромным бородатым кучером. Поверх ливреи лакей надевал длинное красное пальто с капюшоном и шляпу с загнутыми боковыми полями. Нэнни Фрай обычно останавливала экипаж на набережной, мы высаживались, и лакей следовал за нами, пока мы медленно шли по тротуару. Ей нравилось, что люди собирались поглазеть на эту процессию, видеть, как солдаты и офицеры отдают честь. Часто в конце прогулки мы возвращались к экипажу в окружении толпы.
Мадемуазель Элен считала ненужным привлекать всеобщее внимание, а потому, пока мы совершали прогулку, лакей оставался рядом с кучером. После нашего возвращения мы, слегка закусив, спускались вниз к отцу, это было самое приятное время дня.
Два часа каждый вечер он читал нам вслух, сидя в большом кожаном кресле. Лампа с зеленым абажуром отбрасывала мягкий свет на страницы книги. Углы комнаты и очертания предметов скрадывал полумрак, было тепло, уютно и спокойно.
Читал он хорошо и с удовольствием. Мое неуемное воображение работало лучше всякого художника, я живо представляла себе все происходящее в этих увлекательных русских сказках. По ходу развития сюжета картины дополнялись множеством деталей, пока образы не становились почти реальностью. Когда отец переставал читать и обрывалась нить повествования, я словно пробуждалась от грез, и возвращение в обычную жизнь было тягостным. Закончив чтение, он вставал, а я не могла даже пошевелиться, все еще пребывая во власти прекрасных видений, кружащихся в голове.
Отец часто обедал дома один, теперь нас больше не укладывали в постель так рано, и он брал нас с собой в столовую, чтобы мы побыли вместе, пока он ест. За едой он расспрашивал нас о том, как мы провели день, о наших занятиях, играх. Потом он смотрел на часы, целовал нас и отправлял спать.
Мы с нетерпением ожидали прихода весны. Каждый новый признак ее приближения наполнял нас радостью. Дни становились длиннее, воробьи возбужденно чирикали, снег начинал искриться. Рабочие убирали доски, которые служили настилом для дорожек, пересекавших покрытую льдом Неву. Это означало, что действительно наступает весна, поскольку большая река последней сбрасывала зимнее одеяние.