Воспоминания
Шрифт:
— Ну, не поминайте нас лихом, желаю вам всего лучшего. Только тогда я решился открыть плац-майору, что у меня нет ни копейки денег, чтобы заплатить за перевоз через Неву (тогда мосты опять были разведены), а равно и на извозчика. На это плац-майор отвечал:
— Об этом не беспокойтесь. Казна доставила вас на свои средства сюда в крепость; казна же и возвратит вас на свой счет в вашу квартиру.
С этим мы распрощались.
Мы вышли на берег; там четырехвесельная лодка с двумя гребцами была уже готова. Мой узел уложили в лодку, и я сел в нее. Сел со мною вместе и жандармский унтер-офицер, но уже не в качестве конвойного, а в качестве услужника.
Только 13 дней прошло, как я не видел петербургских улиц, но они мне показались какими-то странными, уличный шум преувеличенным, а движение по ним более оживленным; и я долго не мог освоиться и привыкнуть к ним. Так человек, сидевший долго в темноте, с усилием привыкает к дневному свету.
Проезжая по Гороховой через Семеновский мост по Фонтанке, я встретился с архитектором Григорием Ивановичем Карповым, у которого был накануне своего ареста (22 апреля). Так как он меня не заметил, то я невольно окликнул его:
— Григорий Иванович!.. Карпов!..
Обратившись на зов и увидев меня в шинели с меховым воротником и с большим узлом в ногах, он, вероятно, подумал, что я убежал, а потому, не отвечая на мой зов и приветствие, бросился бегом от меня в другую сторону, как от зачумленного! Впоследствии он объяснил этот свой поступок тем, что я показался ему так похудевшим, как мертвец, а потому он будто бы и испугался меня как привидения.
Приехав домой, я был долгое время предметом особых ухаживаний за мною. Переодевшись, я в тот же день и в то же утро пошел в строительное училище к ротному командиру Николаю Платоновичу Бердяеву. Тот встретил меня тоже с большим удивлением, но очень приветливо: «Достоевский, вас ли я вижу, голубчик?» При этом он усадил меня в кресло и начал расспрашивать. Я рассказал в подробностях о всем случившемся со мною в продолжение 13 дней. Он слушал внимательно и сочувственно, и часто голос его дрожал от волнения.
Я попросил, чтобы он вызвал на минутку к себе брата Николая, чтобы я мог повидаться с ним. Добрый братишка вскоре появился со слезами на глазах. Я поговорил с ним несколько минут и сказал, что в первый же его приход ко мне я расскажу ему все подробно; а теперь я расстался с ним. Бердяев советовал мне в тот же день пойти к директору училища генералу Притвицу, сообщив мне, что тот принимал во мне живейшее участие, когда узнал, что я арестован; при этом Бердяев добавил, что, вероятно, Притвиц, являясь на следующий день, то есть в субботу 7 мая к графу Клейнмихелю, найдет нужным доложить ему о моем освобождении.
Распрощавшись с Бердяевым, я просил его, чтобы по праздникам ко мне по-прежнему отпускали в отпуск брата Николая. От Бердяева я прямо, не заходя домой, прошел к генералу Притвицу, который жил недалеко, на том же Обуховском проспекте. Притвиц меня встретил словами: «Ну, так я и знал, что вы скоро будете освобождены». Я рассказал и ему все подробности своего ареста и вызывал своим рассказом не раз слезы на его добром старческом лице! Он сказал мне, что завтра же доложит о моем освобождении графу Клейнмихелю.
На другой день после своего освобождения я волей-неволей должен был идти в III Отделение. Дело в том, что комната Авилова была все еще опечатана, а равно и его платье; и потому нужно было похлопотать о снятии печатей с комнаты. — И вот в субботу 7 мая, ровно через две недели после моего ареста, я отправился
«Запечатана мною квартира сотника войска Донского Авилова по причине той, что господин Авилов занимает совместно с господином Достоевским квартиру, от которой я ключ имею честь доставить. 23 апреля 1849 года. Поручик Канавко».
Вслед почти за моим возвращением явился к нам на квартиру жандармский поручик Канавко и снял печати с опечатанной комнаты, и мы отперли ее принесенным мною ключом.
Дня три спустя, кажется, 9 мая, знаю только, что день был праздничный, ко мне явился жандарм; но жандарм не голубой, а зеленый, т. е. жандарм путей сообщения (тогда такие были) и принес мне записку, в коей было сказано, чтобы в этот день, в 6 часов вечера, я явился к графу Клейнмихелю. — Облекшись в мундир, я к 6 часам был уже во дворце графа. По предъявлении записки, меня ввели прямо в кабинет графа, большую комнату, изысканно омеблированную и устланную черными медвежьими шкурами в виде ковров. В кабинете еще не было графа; меня заставили здесь дожидаться, и я видел, как граф прохаживается по аллеям своего сада. Кого граф хотел обласкать, то тем говорил постоянно ты. Ровно в 6 часов он, бодрый и, казалось, веселый, вошел в кабинет:
— Здравствуй, Достоевский, очень рад, что в моем ведомстве не оказалось ни одного подлеца! Мне пишет высочайше утвержденная следственная комиссия, а равно и генерал Яков Иванович Ростовцев, что ты был арестован по ошибке и совершенно невиновен. Очень рад, очень рад… Меня просят также, чтобы это не повлияло на твою дальнейшую службу. Отнюдь нет! Будь спокоен. Теперь отдохни, а потом старайся служить хорошо, а главное, не сочиняй и не пиши ничего, кроме смет и строительных проектов. Прощай, будь уверен, я тебя не забуду!..
И, действительно, не забыл, как окажется впоследствии… Этим и закончился весь эпизод моего арестования. Немного отдохнув, согласно разрешению самого графа Клейнмихеля, я опять начал ходить в департамент проектов и смет, и жизнь моя потекла по-прежнему. Все сослуживцы и знакомые предвещали мне богатые и великие милости со стороны начальства; но, увы, все предположения эти, а равно и мои ожидания, хотя и скоро осуществились, но осуществились, как показало время, вовсе не в розовом для меня свете! Сослуживцы и добрые знакомые начали меня усиленно посещать, так что не было почти дня, чтобы кто-нибудь меня не проведал. Помню один очень смешной случай, происшедший у меня на квартире в начале лета.
Как-то пришел ко мне в гости мой товарищ архитектор Петр Васильевич Васильев. Это был юморист и очень веселый тогда молодой человек. Уселись мы с ним в нашей общей маленькой гостиной около открытого окна, разговаривая очень мирно о чем-то, вовсе не интересном. Вдруг слышу Васильев очень громко восклицает: «А государь-то император», и опять начал свою прерванную речь о чем-то, как выше сказано, не интересном. Немного погодя, Васильев опять, как говорится, ни к селу ни к городу воскликнул: «Да ведь наследник-то цесаревич уже не маленький». Я просто диву дался и думал, не спятил ли мой собеседник с ума; но тот, подмигивая мне глазом, сказал: