Воспоминания
Шрифт:
На следующее утро во время прощания хозяин получал в награду несколько дукатов или сукно на кафтан, как того требовал персидский обычай; поэтому посланник вез с собой разнообразные подарки. Если мы прибывали в город, то о нашем приезде возвещали с городских стен звуки трубы. Навстречу на коне выезжал губернатор. Приветствуя графа, он бесчисленное число раз уверял его в своей преданности и, поскольку на дворе стоял март и фрукты еще не созрели, преподносил посланнику ягнят, домашнюю птицу или дичь; слуги, приносившие эти подарки, всегда получали щедрое денежное вознаграждение бакшиш, или по-персидски пешкеш.
Каждый раз, когда мы покидали ночной лагерь, нас провожали дервиши и факиры. Они стояли и вдоль дорог, полунагие, с перекинутыми через плечо бараньими шкурами,
Мы двигались быстро. На пути к Герату у нас было только три или четыре дня отдыха. Сначала наш путь пролегал по большой дороге паломников, которая вела к святому городу Мешхеду{40} в Хорасане, вдоль южных склонов Эльбурсских гор через Пелешт, Ласджерд, Семнан, Ауван, Дамган (старый Гектомополис), столицу Парфии (как утверждают историки), в Шахруд. Здесь мы свернули с большой дороги паломников на юго-восток, чтобы сократить путь до Герата, и пересекли часть огромной солончаковой пустыни. За одну ночь мы проехали по этой пустыне 90 верст от Шахруда до Биар-Чумена и добрались туда в полдень, уставшие до полусмерти, потому что все это время почти не слезали с седла. Здесь выказали свою выносливость мои туркменские иноходцы.
В деревне, где как раз проходил мохаррем, о котором я упомяну позже, было очень много мулл. Что нас поразило - были lieux d'aisances{*34}, которые находились все в одном месте деревни, полностью открытые и лишь окруженные небольшой стеной высотой в 2 1/2 фута. Каждый мог пойти туда и a 1а barbe de tout le monde{*35} справить свою нужду, и испарения этих клоак были не совсем приятными. Окрестности пересекает множество ручьев. Земля здесь очень плодородна. Тут мы видели огромные плантации табака. Туркмены расширили свои набеги до этих мест, уводя с собой многих жителей в рабство в Бухару и Хиву. Нам сообщили, что около 150 жителей Биар-Чумена еще находятся там в рабстве.
Отсюда наш путь лежал все время на юго-восток через Туршиз (Султанабад), Ханабад, Аббасабад и Назирабад. Затем мы миновали руины некогда большого города с обширным кладбищем, проехали мимо форта Саламе и 4 апреля прибыли в Руй (или Хаф). Город лежал в развалинах; правда, хорошо сохранился дворец, где мы и остановились.
Вспоминая места, которые мы в последние дни проезжали, мы могли с уверенностью сказать, что раньше они были густо заселены. Каждый день нам попадались руины бывших городов или деревень, кладбища со множеством мусульманских могил, караван-сараи из обожженного кирпича, удивлявшие нас своими размерами, старые ирригационные каналы и, наконец, водохранилища (аб-амбар), также сооруженные из обожженного кирпича; последние, а также имамзаде (надгробные памятники святых) с небольшими мечетями были в лучшем состоянии. Прежнее многочисленное и трудолюбивое население этой части Восточной Персии было уничтожено или угнано разбойниками-туркменами в рабство в Хиву и Бухару. Набеги поощрялись правителем Герата, он и сам в них участвовал. Это и явилось основной причиной похода Мохаммед-шаха на Герат.
Мы осмотрели развалины Хафа, а также прекрасные обширные сады дворца, украшением которых были могучие платаны, вязы и другие деревья. Начальник провинции Хаф, некий Насролла-хан, нанес графу визит и предложил ему дать нам для сопровождения отряд персидских войск, хотя окрестности между Руем и Гурианом были относительно безопасны.
5 апреля, рано утром, мы выехали из Руя. Нас сопровождали персидская милиция из крестьян (туфенджи), вооруженная кремневыми ружьями, и небольшой отряд кавалерии. К нам присоединился большой караван с провиантом и прочим для персидского лагеря. Сначала мы ехали по широкой равнине, потом - через узкое ущелье длиной в 3 1/2 агача (21 версту). Теперь мы двигались прямо на восток.
На следующий день мы ехали по широкой равнине и вскоре натолкнулись на остатки каравана, который за несколько дней до этого подвергся нападению туркмен или афганцев. Кругом валялись седла, клочья одежды, а также трупы. Купцы и туфенджи, которые сопровождали нас, похоронили погибших, призывая тысячи проклятий на головы убийц.
Мы заночевали у небольшого водоема с солоноватой водой. Ночью прошел сильный ливень. 7 апреля мы продолжили наше путешествие. 8 апреля спустились в долину, в которой находится небольшая крепость Гуриан, и расположились у ее полуразрушенных стен. Здесь еще сохранились окопы персидской армии. Мы видели следы пуль на стенах и домах этого городка. Побывали мы и в развалинах дворца, в котором прежде жил афганский комендант Шер-Мухаммед-хан.
В окрестностях Гуриана я и доктор Йениш обнаружили одинокую могилу в тени старой ивы, где покоился молодой прусский гвардейский офицер барон фон Эммерих. Из Берлина в персидскую армию его привела несчастная любовь, и здесь во время осады он скончался, одни говорят - от нервной лихорадки, другие - от яда.
8 апреля мы продолжили наш путь, держа направление на восток, пересекли равнину, проделав 3 1/2 фарсанга{41}, и расположились у деревни Сендеджан, утопавшей в садах.
Проехав 9 апреля 2 фарсанга по этой равнине, мы достигли реки Герируд, вздувшейся из-за таяния снега на Паропамизских горах и несшей свои мутные воды на север. Не без труда мы пересекли верхом этот широкий и бурный поток. Верблюды, лошади и люди удачно перешли реку вброд, но нагруженные ослы были оставлены на берегу в ожидании момента, когда спадет вода.
После того как мы проехали еще около 30 верст (5 фарсангов) по равнине, нас встретил наш драгоман Гутт с большим истикбалом (свитой) из персидских ханов и офицеров и проводил нас в персидский лагерь, куда мы прибыли к 4 часам дня. Лагерь выглядел очень грязным и ничем не напоминал лагерь европейских войск.
Сначала мы посетили Мирзу Хаджи-Агасси, первого министра шаха, пользовавшегося во всей Персии дурной славой из-за сумбурности мышления и вздорности характера. Я имел честь впервые познакомиться с этим человеком, и, казалось, он был очень обрадован нашим приездом. Так как эта личность играла, к сожалению, значительную роль во время всего Гератского похода, будет не лишним подробнее описать характер и особенности этого оригинального человека.
Мирза Хаджи-Агасси, уроженец Эривани, из племени байят, был обыкновенным школьным учителем (моаллимом), преподавал чтение и письмо, хорошо толковал персидских поэтов и считал себя искусным астрологом. Ему удалось позднее стать служителем или надзирателем (лале) двух сыновей Аббас-Мирзы, а именно Мохаммед-Мирзы и Ферадун-Мирзы; первый - впоследствии Мохаммед-шах, а второй - губернатор провинции Фарс.
Мирза Хаджи-Агасси настолько втерся в доверие к Мохаммед-Мирзе (молодому человеку со слабым характером), что стал его любимцем. После восшествия на персидский трон новый шах сделал его первым министром, хотя Мирза Хаджи-Агаоси официально не занимал эту должность. Человек он был эксцентрического характера и нрава. Невежественный в высшей степени во всем, он утверждал, что принадлежит к секте суфиев (философы){42}, и вообразил, что может по звездам угадывать судьбу людей; часто болтал чистейший вздор и хвастал своим хладнокровием и самообладанием. Так, он прочитал плохой персидский перевод книга Бурьенна о жизни Наполеона I и возомнил, что похож на маршала Нея. Он также уверял, что Наполеон только потому совершал такие великие дела, что его собственная душа (т. е. душа Мирзы Хаджи-Агасси) пребывала с ним, в то время как его тело оставалось в Персии. Он присутствовал во время сражения у Елизаветполя (сентябрь 1826 г.){43}, но при первом вражеском пушечном залпе пустился наутек и чистосердечно в этом признавался, добавляя, что свист первых русских ядер показался ему плохим предзнаменованием для исхода сражения.