Воспоминания еврея-партизана
Шрифт:
Столинский хасид [9] Меир Винер сейчас же после речи гестаповского коменданта начал читать вслух молитву, которую все, даже маленькие дети, повторяли слово в слово.
…Ураганом пуль из винтовок, автоматов и пулеметов евреев загоняли в ямы и расстреливали. Многие из них были заживо засыпаны землей.
Лишь один еврей, мясник Лейбл Фиалков, выбрался из ямы после ухода гестаповских палачей и полицаев. Голый, он ночью прибежал в лес и рассказал нам об ужасной гибели евреев Серниковского гетто, описать которую не в состоянии человеческая рука.
9
Хасид —
Глава 2
В поле и в лесу
В тот вечер, в канун серниковской резни, я также бежал из гетто. Со мною бежали и дети моей сестры. Перед бегством я зашел в мой родительский дом, где жила жена моего брата — Хая с детьми. Я предложил ей идти со мною, но она была в состоянии полной апатии и не хотела, как сказала, подвергать опасности жизнь детей… Перед уходом из дома я взглянул на них, как бы предчувствуя, что прощаюсь с ними навсегда. Я запечатлел в своей памяти их лица, и до сих пор они стоят перед моими глазами.
С детьми моей сестры и еще с несколькими евреями выбрались мы тем же путем, которым несколько дней назад пробрались в серниковское гетто. Под градом пуль мы бежали без передышки. И на этот раз счастье снова оградило меня от смерти.
Опасность была велика и по ту сторону гетто. Поэтому бежали не по улицам, а по задворкам, перебираясь через заборы, и потом — по болотам, не успевшим высохнуть летом.
За местечком мы встретились с другими беженцами, вместе переправились вброд через речку, пересекли поле. В ольшанике среди редких деревьев и кустов присели отдохнуть. Из местечка еще доносилось эхо выстрелов. Усталые, мы заснули, и проснулись, когда уже был яркий день.
Нам некуда было деваться, и никто из нас не знал куда идти. Мы перебирались из поля в поле и из леска в лесок. Некоторые отделились от нашей группы и пошли на хутора, где у них были знакомые крестьяне. Нас осталось двенадцать: я с детьми сестры, лодочник Арон Кринюк с женой и четырьмя детьми, Нисон Бобров со своим семилетним сынком, юноша Зелик Ворона.
Мы блуждали два дня в лесах вокруг Серников. Потом от крестьянина-баптиста узнали, что сотни евреев бежали из гетто, но многие из них попали в руки враждебно настроенных крестьян, шнырявших по дорогам. Он нам посоветовал направиться в Николаевский лес, куда бежали многие евреи.
Мы тоже направились в сторону Николаевского леса, где находились хутора польских осадников [10] , рассчитывая на то, что они, как пострадавшие от немцев, проявят к нам больше сочувствия, чем местные крестьяне.
На хуторах, недалеко от Николаева, в небольшом лесу, мы наткнулись на несколько десятков евреев. Среди них шли разговоры, что через несколько дней немцы разрешат им вернуться в Серники и оставят их в живых. Им хотелось верить в это. В действительности в некоторых местах немцы заманили евреев обратно в гетто и по истечении нескольких дней истребили.
10
Осадник — поселенец, колонист. Осадниками называли переселенцев-поляков, появившихся на территории современной Западной Украины и Западной Белоруссии в XIX веке. Также осадниками называли польских офицеров, переселившихся в эти края по изданному в 1922 году правительством Польши закону о военной колонизации местности, граничащей с СССР (см. И. И. Бескромный. Огненный лес. С. 9–10). В сентябре 1939 года эта местность была присоединена к СССР.
В Пинске еще существовало гетто, и это истолковывалось так: раз пинских евреев до сих пор не уничтожили, то они останутся в живых. Некоторые евреи даже
Были случаи, когда женщины, которым невмоготу была лесная жизнь, ушли в Пинск, переодевшись в крестьянскую одежду. Дошли слухи, что немцы всех пускают в пинское гетто, но, за исключением таких одиночек, никто в Пинск не пошел, понимая, что в конце концов и там всех истребят.
Мы разбились на мелкие группы, надеясь, что если ночью появимся в деревне, чтобы выпросить кусок хлеба или несколько картофелин, не так обратим на себя внимание крестьян. Мы также считали, что чем группа меньше, тем легче скрыться в лесу.
Наша группа забралась в лесную делянку километрах в десяти от Николаевских хуторов. Почва была вязкой и сырой. Нас мучил голод. Днем мы утоляли голод клюквой, росшей на моховых болотах. Ночью — направлялись на поля, расположенные на опушке леса, недалеко от хуторов. На этих убранных полях мы еще могли найти кочан капусты и накопать за ночь корзинку картофеля. Мы пользовались правом брать бесхозное, как наши далекие предки в библейские времена пользовались правом подбирать на поле неубранные колосья и забытые плоды.
Из-за банд, охотившихся на беззащитных евреев, мы не каждую ночь отваживались выйти из леса. После ликвидации гетто немцы формировали банды из местных крестьян, вооруженных дубинками, топорами, кинжалами, охотничьими ружьями и пистолетами, для преследования спасшихся евреев. Во главе каждой банды стоял атаман. За каждого пойманного еврея бандиты получали от немцев пуд соли, литр керосина и два десятка коробков спичек.
Наша небольшая группа также подверглась нападению банды во главе с атаманом Данило. Атаман этот, маленького роста, с разбойничьими глазами, был прежде помощником лесника.
Это случилось в Судный день [11] 1942 года. Мы только что поднялись со своих «постелей» в кустах на голой земле и стали раскладывать костер, чтобы испечь по три картофелины на человека — наша трапеза перед постом. Вдруг послышался шорох приближающихся шагов, треск веток. Раздался выстрел. Мы разбежались. Я кинулся на лужайку, где стояло несколько стогов сена. За мною — дети. Их было восемь. Оттуда — в лесок, прижались к земле, стараясь быть ниже травы и тише воды.
11
Судный день (Йом-Кипур) — еврейский религиозный праздник; в этот день евреи в своих молитвах исповедуются во всех грехах, совершенных перед Богом за прошедший год, и соблюдают пост. В 1942 году Судный день пришелся на 21 сентября.
Так пролежали мы целый день. Когда свечерело, мы вышли из леса. В окрестных хуторах светились пугавшие нас огоньки. А вдруг на этих хуторах бандиты Данило?
Дети изнемогали от усталости. Я их вывел на бугорок, на котором росло несколько елок. Дети сели, прислонясь к стволам, и тотчас уснули. Я сидел возле них со своим единственным оружием — суковатой палкой. До сих пор не могу забыть свое тогдашнее отчаяние. Я сидел с беззащитными детьми, сам беспомощный.
В тишине ночи я различил чуть слышные шаги. Какое-то непонятное предчувствие толкнуло меня пойти навстречу двум человеческим силуэтам, выделявшимся при свете луны. Это были Арон Кринюк и крестьянин в длинном кожухе. Я сказал Кринюку, что его дети бежали со мною и что они спят вот здесь на бугорке. Мы разбудили детей, и они обрадовались своему отцу. Кринюк нам рассказал, что его жену схватил Данило и что она расстреляна в Серниковском полицейском участке. Характерно для того времени то, что дети, узнав о гибели своей матери, не заплакали.