Восхождение

Киле Петр

– Ну, что Эрот, что Люцифер - все черти! Я верую; я православный; грех не мил мне, стыд во мне еще сидит.

Диана встряхивает капельки дождя с локон, поводя головой.

Графиня смеется:

– Да православная и я и что же? Эрота не боюсь, пускай он демон, как говорят.

Диана, припоминая:

– Несчастен он и мил. На острове, возникшем, как мираж, предстала жизнь в Элладе из столетий, давно минувших; жаль, всего на миг.

Легасов с сарказмом:

– Да фокусы новейших шарлатанов. На синема похоже, как не чудо?

Эста с тревогой:

–

Что если остров погрузился в море, как Атлантида?

Диана с улыбкой удивления:

– Остров ввысь вознесся. Но, унесясь в неведомые дали, что если там остались безвозвратно?

Легасов с хохотом:

– А если угодили прямо в ад? Оттуда в самом деле нет возврата.

Эста уверенно:

– Эрот в Аид, а Люцифер-то в Ад? Но тут проблем для них не существует.

Диана, впадая в грусть:

– Проблемы здесь - поймают, как смутьянов, засадят в Петропавловскую крепость.

Легасов радостно:

– Да, да, креста же с ангелом на шпиле не перейти им, сгинут в заточеньи.

Диана с укором:

– Как лучшие сыны России, да? Ты шутишь не со зла, но вряд ли кстати.

– Я вовсе не шучу; сужу по вере.

– Да, что с тобою? Бес вселился, что ли?

Небо проглядывает в разрывах дождевых облаков; занимается заря.

Эста потягивается:

– Мы будем спать иль нет?

Диана качает головой:

– Да мне пора. Еще я не собралась. Завтра еду.

Графиня справляется:

– Куда?

– Поближе к милому пределу.

Эста с готовностью:

– В Москву и в Савино и я б охотно уехала с тобой, Диана.

Диана со слабой улыбкой:

– Нет, придется разминуться нам, Психея… Хотя страшусь я за тебя, но Мойры неумолимы. Жизнь прошла, как сон прекрасный и ужасный, - что ж еще?

Да лучше не бывает, как ни взглянешь, а все конец один. В том есть ли смысл?

Прощаются. Диана и Легасов уезжают. Графиня уходит к себе. Эста в беспокойстве поднимается по мраморной лестнице, затем по круговой до башни с окнами вокруг, откуда видны окрестности и Петербург вдали, преображенные высотой обозрения, словно даль во времени, сиюминутная и вечная, то сияющая на солнце по весне, то погруженная в грозовые тучи непогоды или войн, то снова тишь да гладь, божья благодать лугов, лесов и рек.

Эста просматривает окрестность:

– Как в детстве все, предвечный мир вокруг, как явь и сон, со сменой декораций, мишурной моды, словно маскарад…

За оградой, где начинаются луга и перелески и просияло утреннее солнце, двигается кавалькада из пяти или семи всадников и всадниц в блестящих одеждах, как с картин Брюллова.

– Как это я все вижу? Или дух Психеи там витает?
– Пошатывается, теряя сознание.

2

Диана открыла глаза и некоторое время видела совсем не то, что должна видеть, лежа в постели в московском доме мужа. Или она неприметно снова впала в дрему, в негу, столь удивительное уже для нее ощущение счастья и здоровья юности. Перед ее глазами, точно в сию минуту, распахнулись высокие белые двери, и

вот она входит в большую гостиную с зеркалами в простенках между окнами, свет падает на клавиши рояля, на ее новое нарядное платье, в котором, может быть, впервые выглядит, как взрослая барышня.

Она в доме дядюшки в Москве, и эта гостиная, знакомая до мелочей, как макет декорации, - синоним ее детства, давней поры, словно забытой ею нарочно. Она останавливается у рояля с хорошим чувством. Ей приятно и весело при мысли, что она взрослая, что вот она, Диана Мурина, вступает в жизнь, и нет в ней страха и сомнений. Вообще как-то вдруг, не успела она повзрослеть, уже невеста! И сборы в деревню в ту весну не напоминали прежние, счастливейшее продолжение всех занятий и увеселений зимы. Ей ясно представлялось, что она уже никогда не возвратится сюда, и заранее грустно, хотя и повзрослеть хочется и выйти замуж.

В деревню в ту весну с переездом сильно запоздали и приехали в Савино, как никогда поздно, в конце июня. Уже выгорала на солнце сирень и готовился к цветенью жасмин. Весна промчалась для Дианы в тот миг, когда она хотела еще раз - на прощанье - оглянуться... Венчанье в деревенской церкви и свадебное путешествие, в котором Тимофея Ивановича принимали за ее отца, что их весьма забавляло и, как ни странно, сближало. Было во всем этом что-то стыдное, хотя узаконенное браком.

По возвращении в Москву поселились в старинном особняке, недавно купленном Легасовым. Он всю мебель, всю обстановку оставил, как было. В большой гостиной на первом этаже висели, занимая много места, портреты прежних хозяев, писанные крепостными художниками, и именно последнее обстоятельство отдалось странно в сердце Дианы, ведь «барство дикое» казалось чем-то уже далеким, но малейшее напоминание вдруг приближало то время, исторически совсем близкое.

Это была старинная помещичья усадьба, вошедшая в черту города, захиревшая и приобретенная нуворишем. Все в этом доме, начиная с фасада и сада, с просторным вестибюлем, с широкой мраморной лестницей, с росписью потолков и карнизов, имитирующими лепку, с особенно ценной мебелью из карельской березы в комнатах, в которых они поселились, - все говорило об ином укладе жизни давно ушедшей эпохи.

Вместе с тем все это было так ново для Дианы, что она осваивалась у себя - в спальне, в маленькой гостиной и в кабинете, носившем название музыкального салона, - с детской радостью и страхом, будто она уже не она, а Татьяна Ларина в замужестве, или Наташа Ростова.

Нет, нет, это она, Диана, уже сама в замужестве, когда только и успела? И как же ей жить теперь, когда у нее и муж, и такая роскошь вокруг, и они богаты? Татьяна Ларина, заняв одно из первых мест в высшем петербургском свете, все жила мечтами о деревенской тишине, то есть осталась проста и ясна душой. А Наташа Ростова - о, словно автор посмеялся над своею любимой героиней! Выйдя замуж, рожая детей, она сделалась «самкой», и это естественный, стало быть, лучший удел для женщины, по идее художника, которому нельзя не верить? Но как это все-таки обидно: самка! А еще прислуга зовет тебя барыней.