Восход

Замойский Петр Иванович

На собрании середняков и бедноты, где мы сделали доклад о найденном хлебе, выступил Кривозубкин. Он заявил, что подсчитал у себя излишки и сдаст комитету сорок два пуда. К этому он призвал и своих односельчан, называя их по именам.

Попрощавшись вечером с Никитой, Ильей и Григорием, я рано лег спать. Завтра отправлюсь в город. Заеду в попутные села.

Выехали мы с Андреем, отцом Яшки Абиса, до зари. Село спало. Но уже пели петухи, лаяли собаки, в хлевах и загородях мычал и блеял скот.

Было свежо, как всегда по утрам, но безветренно.

Селом ехали тихо. Колеса Андрей смазал какой-то смесью, и они не скрипели.

Я с ногами забрался на высоко подбитое сиденье. Подо мною свежее сено, вернее — трава, накошенная вчера.

Словоохотливый Андрей молчал, пока мы ехали по улицам.

Мы поравнялись с гумнами и направились на дорогу, по которой испокон веков ездили мужики в город, на базар, а осенью по ней же отвозили рекрутов на призыв.

— Выехали, — сказал, зевая, Андрей. — Тебе не холодно? Сядь поудобнее. Но-но-о, холера! — прикрикнул он на лошадь.

— Мне хорошо.

С Андреем не раз мы ездили в город, когда я был секретарем сельского комитета. Были с ним в гостях и у Лены. Андрей догадывался кое о чем. Вот и сейчас, когда отъехали от своего села, он, хлестнув лошадь и запрокидываясь, прокричал:

— К ним заедем? — и кнутовищем указал в сторону, где находилось село Горсткино.

— Увидим, — ответил я ему, и сердце тревожно забилось.

С тех пор, как я был у них в последний раз и с позором ушел, посрамленный сестрой Лены Федорой, уже прошел год.

— Скажи ты мне, Петр Иваныч, — заговорил Андрей, — что, эти большаки…

— Большевики, — поправил я.

— Они что, всех осилят?

— То есть кого всех?

— Ну, буржуев там, фабрикантов разных. Это я к примеру. Теперь, слышь, чех напал. Это что же такое? Кругом. В кольцо нас вроде сцепили. Ужели всех осилят большаки?

— Всех, дядя Андрей.

— До единого, до последнего?

— А ты как думаешь, борода?

— Мне чего думать! За меня лошадь думает. У нее вон какая голова, побольше моей… Мне, видать, помирать пора, — вдруг заключил Андрей и как-то сник.

— Позови меня на похороны.

— Ей-пра. К тому я говорю. Вот теперь за богатеев взялись, кулаков. А ведь кулаков-то небось не только в нашем селе, их много. Как Ленин полагает — осилят всех кулаков?

— А сам ты как думаешь. Только на лошадь не уповай.

— Раз взялись, ну, стало быть, осилят. Это уж так. Если я, к примеру, не могу поднять бревно, то убей — не возьмусь.

— Один не поднимешь — соседей позовешь. Правда, бревно твое тут ни при чем. Ты что-то другое хотел спросить. Ты ведь хитрый.

— Хитрый! — И Андрей, польщенный этим, рассмеялся. — Кот у нас хитрый: лапой достанет из горшка сметану и с лапы лижет. А я какой хитрый! Я дурак дураком.

Андрей погнал лошадь под гору. Переехали вброд маленькую речушку. Андрей спрыгнул с телеги и пошел рядом, покрикивая на лошадь.

— Это я вот про что, — продолжал Андрей свою мысль. — Потрясут кулаков, отберут хлеб. А там за кого

примутся?

Андрей даже приостановился на момент, сам испугался такого вопроса.

— За кого! А хоть бы за тебя. Ты сколько имеешь излишков? Ну-ка, подсчитай?

— Я середняк, Петр Иваныч.

— Стало быть, ты ждешь, чтоб я тебе так ответил: после кулаков возьмутся за середняков. Так, что ль, твоя голова работает?

— Ну, ты скажешь! Чай, нас не тронут.

— Кого вас?

— Который середка на половине.

— Почему ты знаешь, что не тронут?

— А что в газетах пишут? Э-э! Л матрос что на собраньях говорит? А ты что говорил? Ты тоже хи-ит-рый!

Он добродушно рассмеялся, поправляя съехавшую шлею на лошади.

— Ленин сказал, беднота, мол, опора власти, корешок, а которы без чужих рук в хозяйстве сами управляются, кровь чужую не пьют, пот свой льют, с этими он приказал обходиться — знаешь как?

— Ну, как?

— Эге. Осто-оро-ожно! Не обижа-ать. Они, слышь, союзники. Видал?

— Тебе бы, дядя Андрей, право, на собраньях речи говорить.

— Да-а, — продолжал он, — союзни-ики. Какое слово-то! Союзники. Почитай все от земли. Кто сбежал из деревни с голодухи, кто сам поохотился. При Столыпине — перевернись он в гробу вниз мордой — сколько разорилось мужиков, особливо бедноты! Сколько в города от безземелья тронулось! В одно Иваново, на ткацки фабрики семей тридцать сбежало. Как один прилепится, так за ним другие. Иные в Баку нефть качать аль в Астрахань селедку ловить да в бочки солить. Вот и стали рабочие. Небось которые теперь в большаки вышли. Комиссарами заделались. Революцию вперед гонят, буржуев изничтожают.

Мы выехали на высокое взгорье. Отсюда видны и ближние и дальние села. Виден даже край нашего села, а до него теперь верст двадцать.

Взошло солнце, осветило очертания далеких строений. Сколько раз приходилось мне видеть восход солнца! Особенно когда я пас общественное стадо. Ведь выгоняли до солнца. И мне тогда еще казалось, что солнце каждый раз восходит как-то по-иному, по-особому. И никогда не надоедало любоваться зарей и восходом. Любоваться до тех пор, пока само солнце из красного огромного шара не станет ослепительно-белым и не начнет до боли резать глаза.

Несмотря на поднявшийся ветерок, стало теплее даже от косых лучей солнца.

В ближайших деревнях и селах заливались петухи, виднелись дымки из труб, ветром пригоняло запах горящего кизяка, щелкали бичи пастухов, выгонявших скот на поле, лаяли собаки, и где-то совсем недалеко раздавался звон кос.

Это, кажется, село Бодровка вышло косить траву на лугах, отобранных у помещика Климова.

Мы как раз приближались к этому имению. Тысячи десятин принадлежали Климову, а теперь поделены между крестьянами. Сам Климов еще живет там до поры до времени, как живут еще многие помещики. Они всячески заигрывают с мужиками, особенно с теми, которые побогаче. Они еще чего-то ждут, на что-то уповают.