Восход
Шрифт:
Мы едем полями. Ржаные уже скошены.
Судя по количеству крестцов на загонах, урожай неплохой.
Кое-где накладывают снопы на телеги. Уже началась молотьба ржи. Да и овсы уже дозревают, их скоро будут косить, и проса шелестят широкими листьями, качают пышными кистями.
Пестрое поле. Желтое жнивье ржаного чередуется с серебряной полосой овса, бурым загоном проса, скошенной на ряды чечевицей, отцветающей гречихой и ботвой на картофельном поле.
Жарко и душно ехать по пыльной сухой дороге. Навстречу то и дело попадаются порожние подводы. Это
Михалкин не выпускает изо рта трубку. Он молчит. Вообще, он человек молчаливый, но когда обозлится, становится крикливым. Ругаясь, он перемежает русскую речь с мордовской, но крепкие слова произносит четко по- русски.
— Как тебе удалось комитет бедноты организовать? — спросил я.
— Трудно было. Мордва, как известно, дружный народ, да только иной раз эта дружность бывает во вред.
— Как так?
Он полуобернулся ко мне и засмеялся.
— А вот так. Заорали: «Всех пишите. Промеж мордвы, слышь, нет того, чтоб поврозь. Мы — артельный народ». Вот и возьми их. Первыми начали писаться богачи, а за ними беднота, середняки. Всех записали. Тогда я встал и объявил: «У нас организуются два комитета. Один будет из богатеев, другой из бедноты. Первый мы назовем комбогат, а второй комбед. Избирайте два правления. Комбед будет проверять и изыскивать излишки у богатых, а комбогат у бедных. Согласны?» И огласил списки, кто в каком комитете. Сначала они не поняли, а потом бедняки закричали: «Это что же, опять власть богатеев?.. Чего у нас проверять?.. Оставить один комбед!..»
Словом, был шум.
«Тогда давайте голосовать — оба комитета оставить или какой один», — говорю я.
И что же, пришлось голосовать. Так как бедноты больше, то и остался бедняцкий комитет. Второй получил меньшинство голосов.
— Опасное было дело, Михаил.
— Зато вернее. Да и кто бы утвердил этот комбогат? Сами богатеи тоже поняли, что такому не быть. Поканителиться захотели. А хлеб отобрали и вывезли на станцию Башмаково.
— Что-то гладко получилось, Михаил.
— Да ведь я сам все проводил вместе с Советом. Я мордвин.
— Могли тебя и не послушать.
— Меня? — удивился Михалкин. — Не-ет, меня они слушаются. — Потом полушепотом добавил: — Я у них, как это, авторрите-ет. Они гордятся, что из мордвы — и работаю в уезде. Да еще заместитель военкома. Это, братец, не шутка. Разве раньше мордву допускали до власти? Дальше сторожа в волости аль посыльным — никуда.
За такой беседой мы, не доезжая села Никольского, свернули влево, вдоль реки и направились по дороге в Барсаевку. Неширокая река подсохла, но в иных местах, особенно в кустарниках ивняка, как в ожерельях, были омуты. Михалкин предложил кучеру попоить лошадь и пустить по луговинке щипать траву, а нам искупаться.
И вот мы оба бултыхнулись в омут. Как обычно, в жаркие дни вода холодная. Здесь заросли тростника, желтых кувшинок с цепкими длинными стеблями и еще какой-то травой с мелкими, как степная кашица, белыми цветами.
— Хорошо! —
— Пойдем на тот берег.
И мы переправились на песчаный отлогий берег. Там легли на песок «загорать». Вверху, в небе, плывут, а вернее — стоят мелкие облака, похожие на расчесанную поярковую шерсть.
Как они высоко, сколько до них в этом синем пространстве?
А кучер уже свел лошадь к воде. Вода свежая, и лошадь, отфыркиваясь, жадно пила. Да и сам кучер пил пригоршнями, затем смочил свою голову и умылся.
— Михайло, у кого мы остановимся? — спросил я.
— У маслобойщика Якова. Мужик хороший.
— Мордвин?
— Русский, жена мордовка.
— Верный мужик?
— Теперь в их душу не влезешь. Дружит с богатой мордвой. А там черт их знает. Ведь едем не на свадьбу.
— У него тоже замолот будем делать?
— С него-то, по знакомству, и начнем.
…Мужик Яков, рослый, широкий в плечах, угрюмо поздоровался и открыл ворота. Мы въехали во двор.
В избе, увидев приезжих из города, засуетилась его жена. На голове у нее был цветной повойник, в чем-то схожий со старинными кокошниками, но повязанный сверху платком.
— Баба, давай-ка нам обед. Люди проголодались небось.
На столе появились жирные щи с солониной, затем черепуха запеченного в молоке картофеля и горшок холодного молока.
«Богато живут, — промелькнуло в голове, — если даже в будни так».
— А где остальные твои? — спросил Михалкин.
— Молотят второй день. Сейчас придут.
— Хороший умолот? — как бы кстати, по-хозяйски спросил Михайло.
— Вчера с пяти телег навеяли двадцать мер.
— Неплохо.
— Но это еще средняя у меня рожь. А есть получше.
— Сколько же, к примеру, даст в среднем десятина?
— Надо полагать, пудов семьдесят.
— Значит, с хлебом будешь, — не отставал Михайло и бросал на меня взгляды, которые я хорошо понимал.
— А чего ж без хлеба? Лишь бы власть не отобрала.
— Небось излишки и сам сдашь, по сознанию, — вставил Михайло.
— Как люди, так и я.
— Ты — первый почни, — предложил Михайло.
— Там увидим. Знамо, сдам. Об этом Санька-сын из армии пишет. Наказывает тоже: «Сдай, слышь, для нас, а то нам голодно». Сухари ему посылаю. Не знаю, доходят ли посылки. Время-то вон какое.
— Время того, — согласился Михалкин. — Колчак прет из Сибири, чехи не успокоились, а под Царицыном казачий атаман Краснов.
— Прут, язви их…
— На власть обиды у вас тут нет?
— Как не быть…
И в разговоре Михалкин умело выведал, кто как настроен, в чем обиды, на что жалуются. Оказалось — о пробных замолотах население уже слышало.
— Не знаешь, Михайло, кто к нам приедет на замолот?
— Приедут, не бойся. Или ты боишься?
— Кто ее знает! Всякие люди у власти. Кои с подходом, а кои дуги ломать начнут.
— Есть и такие, дядя Яков. Ну, за хлеб-соль спасибо. Ночуем мы у тебя. Мы пойдем в Совет. Приходи, если хочешь.
— Что мне там делать? — удивился Яков.