Восход луны
Шрифт:
Саида жалела деньги на лечение не от скаредности. Она уже действительно помышляла о загробной жизни и хотела, чтобы ее похоронили по обряду. Нужно было и раздать милостыню тем, кто согласен взять на себя часть грехов умершего. Таблетки провизора Саида прятала под подушку, но не от презрения к медицине. Она считала, что нельзя пытаться жить дольше, чем хочет аллах. Если всевышний решил призвать тебя к себе, то сопротивление — грех, от него душа не освободится даже после деура, подаяния на похоронах.
Фарида не теряла надежды. Саида, думала она, крепкая, Саида закалилась в борьбе с нуждой. Хозяйку Фарида
— Зови, пока мой разум не помрачился.
— Ты выздоровеешь, не отчаивайся. Грех терять присутствие духа. — Фарида старалась отвлечь больную. Та была неумолима.
— Халву из фиников приготовишь на седьмой день. — Из глаз Саиды катились крупные, с горошину, слезы. Они струились по лицу, убегая к подбородку. — Ты не оставишь меня без пищи…
Фарида знала, о чем просит Саида. — Это халва, запахом которой якобы питаются умершие, она называется «аша аль-мейт». В священных книгах написано, будто ни одна косточка из фиников, идущих на халву для ужина усопшего, не пропадет даром — все превращается в горячие угли, и те освещают могилу изнутри. Немало халвы из фиников приготовила Салуа после смерти отца.
— Не надо, пожалуйста, ты будешь жить. — Фарида едва сдерживала рыдания. Она вдруг поняла, что надо идти, — вдруг и вправду случится непоправимое… — Провизорша сказала, что придет еще делать уколы. Ты приняла таблетку?
— Приняла, — еле слышно проговорила Саида.
— Приняла? А почему ты не попросила воды запить ее? Прими сейчас же. Где у тебя таблетки? — Фарида осмотрела постель, но ничего не нашла. — Где же они?
Саида чуть приподняла руку и легонько опустила ее на одеяло. Это означало: не ищи того, чего уже нет. Отрешенно она глядела на девушку.
— Сходи к сестре, ради аллаха. Я видела нехороший сон. Сходи. Улицу забыла; но помню, что дом стоит между шоссе и кладбищем. Спросишь у людей.
— Прямо сейчас идти?
— Утром будет поздно. Сыновей не увижу, так хоть сестре скажу все, что надо, пока в силах.
— Саида, не гони меня. Лучше я посижу возле тебя. Утром придет жена провизора.
Фариду охватило отчаяние. Вдруг произойдет самое страшное — тогда в доме соберутся плакальщицы, придут мужчины, чтобы предать Саиду земле, и кто-нибудь вполне может и узнать ее. Что, если прикатит на велосипеде сам Сахиб Нури… О, тогда Фарида пропала! Ее силой уведут прямо с похорон. Она не успеет даже приготовить халву из фиников…
Девушке вспомнились похороны отца. Медленно движется траурная процессия. На носилках, покрытых парчовым покрывалом —, прах Омара. Мужчины по очереди молча подходят к носилкам, подставляют плечо; пройдя несколько шагов, уступают место другим. Во главе процессии шагает, мушаи, духовный предводитель, вполголоса читая молитвы; идущие сзади повторяют его слова тоже вполголоса… Фарида, забравшись с подружками на крышу глинобитного сарая, сквозь слезы глядела, как несли отца. На кладбище носилки поставили в специальном месте, называемом «магсаль», усопшего обмыли, завернули в белый кяфан и опустили в могилу. Как и полагается, покойника положили на правый бок — лицом к благословенной Мекке. Сорок дней продолжался
Вдруг все это повторится, — тогда Фариде придется принимать родных и близких умершей, устраивать поминки, распоряжаться имуществом. Больше это некому сделать. Тут-то она как раз и «наколется на дурной глаз».
Саида еле заметно шевелила губами. Фарида не знала, что больная говорит с сыновьями, представшими пред ее помутившимся взором. Она пошла в кухню за холодной водой для компресса и по дороге глянула в окно. Ночь была темная, беззвездная. Придется ощупью искать дом сестры, и неизвестно еще, с чем повстречаешься. Фарида смочила полотенце и положила больной на лоб. Та очнулась.
— Иди. Умоляю, иди… — Голос ее был едва слышен.
«Умирает», — холодея, решила Фарида. Она схватила материнскую шаль, накинула ее, но вернулась к постели, поправила подушку.
— Хорошо, я пойду. А ты будь молодцом, жди нас.
— Я еще хочу тебя попросить… — Саида тронула ее руку: — Живи у меня, пока не объявятся сыновья…
Фарида в знак благодарности поцеловала пальцы больной и тут впервые не сдержала слез.
— Я уверена, аллах пошлет тебе исцеление. Дождешься ты своих сыновей, дождешься, поверь мне, Саида…
— Скажи сестре, чтобы шла немедленно. Поняла?
Фарида вышла за порог. Глаза не сразу привыкли к темноте. Город был пуст. Редкие прохожие с недоумением поглядывали на женщину, рискнувшую в столь поздний час появиться на улице.
Где-то между шоссе и кладбищем… А где шоссе, где кладбище? Ночью попробуй порасспрашивай: мужчины обязательно воспользуются этим — прицепятся, потом не отвяжешься… О Зуфри она уже не думала.
Чтобы не плутать переулками, Фарида вышла на главную улицу, освещенную фонарями. Улица вела к гостинице. Увидев ярко горевшие на доме слова «Ат-Тарик», она вспомнила разговор в ювелирном магазине и печально усмехнулась.
Гремела веселая музыка. У подъезда ночного ресторана стояли автомобили. «Их владельцы сейчас сидят за столами, уставленными роскошными яствами, — подумала Фарида, — глядят на красоток, извивающихся в танце». Фарида засмотрелась на тени, мелькавшие за тюлевыми занавесками. Время позднее — антрепренер уже наверняка на месте. Кто знает, может быть, и правда ждет ее… Она представила себе обнаженных танцовщиц, на которых устремлены десятки жадных мужских глаз, и содрогнулась.
Рассказы Саиды внушили Фариде страх. Город, казалось ей, с наступлением сумерек утопал в пороке. Женская любовь, девичья честь продавались за деньги; обман и подкуп царили всюду. Фарида как-то услышала легенду о прекрасной Тахии Кариока. Паши, шейхи, даже короли, не говоря уже о французских и английских генералах, тщетно добивались любви этой несравненной танцовщицы. Рассказывали, будто к одному молодому королю пришли неизвестные люди и предложили за крупное вознаграждение красавицу Тахию. Король невероятно обрадовался и обещал заплатить им чистым золотом.