Вошь на гребешке

Демченко Оксана Б.

– Тэра не подвела. Ты потеряла детеныша, я потеряла себя, - едва слышно выдыхает женщина, пробуя повернуться лицом к зверю.
– Бери все, что осталось. Бери, мне не жаль. Уже не холодно. Не больно. Даже прорицатели не ведают, зачем вы хотите вращивать нас в себя. Но я знаю, зачем это нам двоим. И ты знаешь. Должен хоть кто-то помочь... если люди не в силах, пусть ты. Забери меня, но оставь её человеком.

Чера негромко мурлычет - вряд ли хоть кто прежде слышал от этого зверя подобный звук. Мех словно согревается, наполняясь изнутри летним легким светом. Каждый волосок лоснится, взблескивает.

Чера сгибается, бережно обнимая лапами тело умирающей, оплетает её усами и продолжает урчать. Корни понемногу просыпаются от звука и мелкой дрожи, ползущей по их коре. Корни со скрипом и треском приходят в движение, закрывая выход из логова, запечатывая его надолго. До весны? Вот только сколько лет минет до той самой весны?

Черна вздрогнула и огляделась. Ложка в руке. Пустая тарелка. Пещерка, тусклый свет плоскости. Иное время, никак не связанное с тайной, подсмотренной в слоении. Кто была та женщина? Вальз, это несомненно. Она умирала, была лютая зима - из давних, какие полвека назад едва не сгубили лес. Как сложилась жизнь старого анга? Почему он упоминал королеву? Если он ушел на юг, можно ли перебрать имена и угадать, кто он был? Анг незнакомый. Повадка не северной выучки. И не запад - таких воинов Черна повидала достаточно. Зенит, но у каждого все равно есть исходная школа и первый учитель.

– Не могу я сжечь список, - продолжал сердиться старый монах, перемешивая на сковороде овощи.
– Хоть бы глянь. Прочти, обдумай, с небесными покровителями посоветуйся, а там я уж - сожгу. Матерь божья мне в помощь, сожгу.

– Кто они?
– со стоном уточнила Черна, опасливо косясь на мятую бумажку.

– Упыри, - веско приговорил дед.
– Кровью людскою питаются. Ворочают армиями и злу привержены.

– Ты помолись за их души, просветлеют или хоть зубов лишатся, - предложила Черна.
– Так вроде и надо. У вас.

– Топором таких только и крестить.

Черна сгребла сгибом пальца остатки месива со дна тарелки и облизнулась. Как спорить со старым монахом, едва способным стоять на ногах от голода и слабости? Он сегодня пережил большой страх и все же добрался до пещеры - кормить более здоровую спасительницу... Перевернув бумажку, Черна встряхнула её, щурясь и едва разбирая каракули незнакомой письменности. Плоскость скудно делилась знаниями, сокрытыми за барьером от общей жадности и лени.

– Муссолини.

– Тут недалече, - оживился старик.
– Этого первым, ну и нашего уж, я пока не решил, а может и не одного, с божьей-то помощью...

– Гитлер.

– Обязательно, - с нажимом утвердил старик.
– Этот на севере тьму копит. Там вон. Далеко. Козлище с крыльями явился к нам в Монтсеррат с их людьми.

– Что же ты козлище не внес в список впереди прочих?
– повела бровью Черна.
– Сталин.

– Этот подальше, на востоке, - махнул старик.
– Вовсе злой злодей. Так у них и поют: весь мир, значит, до основания. Снести. И веру, и храм, и...

– Черчилль. Смешное имя. Чер - как у меня начальный слог, звериный.

– Звериный, - закивал старик.
– Он и есть зверь.

– И еще и еще, - дальше читать имена вслух не было смысла. Черна нахмурилась, стараясь сохранить серьезность и не обижать старого монаха.
– Дед, давай уговоримся. Ты помолись и все

прочее сделай, что важно для бога. Попроси помощи здешней святой и составь список хороших хозяев, вот на столько же имен, не менее. Тогда я займусь плохими.

– Где ж их взять, хороших, - в запальчивости отмахнулся монах. Уныло сник. Сел, косо глянул на Черну.
– Зря, богоугодное дело. Вот жгли ведьм - оно тоже было не вполне ладно, а для благого начинания. Детишек спасали, так я вижу.

– Добрый ты, - улыбнулась Черна.
– Свой ужин отдаешь мне. Детей учишь. Травки собираешь, лекарства делаешь. Добрый, простой... В Нитле был бы ты уважаем и вырос в интересного анга, но уж никак не в вальза. Живи на горе, дед. Не надо тебе пробовать исправить такой большой мир. И мне не надо. Пусть его... крутится, как умеет. Лишь бы без посторонних козлищ.

Глава 18. Влад. Путь боли

Нитль, лес на границе зенита, тропа крови Тоха

Он без оглядки улепетывал с поляны, оставляя за спиной ужас человечьего выражения на звериной морде. Он брел и рвался вперед, спотыкаясь на вроде бы ровном красном корне - и не мог убежать, не мог сморгнуть картинку так, чтобы она не стояла перед глазами.

Игра ли все, что здесь творится? Вопрос утратил смысл, выродился в иной: какую цену надо оплатить, чтобы очнуться дома? В привычном мире большого города, где величайшим ужасом казался матерящийся после недосыпа и скандала с женой очередной шеф, инвестор или просто денежный мешок. Нет, не так. Путь даже - назад на ту свалку и прямо под черное дуло, лишь бы умереть человеком и не успеть знать о себе то, что хуже клейма, что теперь не изъять из памяти. Как ты кричал, ощущая полнейшее бессилие и поддавшись отчаянию. Как был слизнем, и чьи-то руки брезгливо цепляли ничтожную вещь и бросали в корзину. А затем ты вроде бы стал человеком, но все сделалось еще хуже: ты собственными усилиями подтвердил ничтожность, отраженную приговором в остановившемся взгляде буга, когда его череп раскроил друг Тох лишь потому, что заигравшийся Влад не оставил выбора...

Все мы видим себя неплохими людьми. Да, живем довольно тихо, играем в войну на экране, не морщась смотрим, как хлещет электронная кровь. Обожаем взбодриться, наблюдая из удобного кресла фильм ужасов в сколь угодно безупречной трехмерности. Все равно она - фальшивая. А мы настоящие, и наше мужество не подделка, так? Случись что действительно страшное в жизни, мы не дрогнем. То есть, может и дрогнем, но уж затем сразу стиснем зубы и отстоим свое. Пожалуй, иначе и нельзя. Человек не может существовать без иллюзий, которые, как одежда толкового дизайнера, маскируют недостатки и подчеркивают достоинства. Это делает нас сильнее, помогает выжить и не быть раздавленными безразличием больших городов.

События и поступки последних дней содрали "одежду" до последнего лоскута. Влад ощущал себя голым, а еще ему чудился взгляд леса: всезнающий, презрительный, даже брезгливый. Увы, от себя убежать нельзя, теперь Влад знал, что это не красивые слова, а горькая правда. И все же он бежал, а затем брел, хромая и скрипя зубами. Красный корень ложился под ноги бугристый, верткий. Он приковывал взгляд, превращая путь в жутковатое подобие тоннеля, смазанного в сплошные полосы, штрихи. Тошнота накатывала волнами.