Вошь на гребешке
Шрифт:
Йонгар прокусил губу и решительно поднял кинжал. Рудный клинок, откованный Черной, предупредительно звякнул по безродной западной стали.
– Она всех нас погубит, - просительно, едва ли не жалобно молвил Йонгар.
– Не щадишь меня и себя, пожалей Черну. Подумай, много ли у неё осталось целых костей. Это надо прекратить, пока не поздно. Одумайся, первый ученик, ты не раб. Тэра сошла с ума, но кто сказал, что она теперь - в духе, а не блажит от старости?
Бэл на миг отвлекся: Черна тряпичной куклой взлетела, подброшенная на три десятка локтей хлестким ударом хвоста. Йонгар качнулся назад, предлагая самому решать и медленно, напоказ опуская кинжал, даже готовясь убрать оружие в ножны.
В круге
– Хотя бы она - определенно в духе, - шепнул Бэл и попробовал улыбнуться.
Боль вспыхнула горячо и остро, вынудила согнуться и нащупать слабеющей рукой рану на животе. Теперь в темном, сужающемся поле обзора Бэл видел только фигуру Ружаны у своих ног, безумные от страха глаза травницы делались все крупнее, занимали мир целиком...
– Режь её! Теперь режь!
– завизжала рыжая травница, скалясь затравленным зверьком.
И мир вопреки грохоту крови, ознобным толчкам боли - выправился, обрел если не право, то обязанность оставаться родным, близким.
Нельзя предать Черну, Тэру и прочих лишь потому, что не хватило внимания и ума приглядеть за самой ничтожной из всех, кто явился на поляну. Бэл плотнее сжал клинок, встряхнулся, невольно подражая движению Черны - и обернулся к Йонгару.
Вальз запада, мастер коротких троп и мгновенных атак, уже почти прорвался мимо. Он воспользовался без колебания помощью ничтожной своей союзницы. Он снова стремился к Тэре с кинжалом в руке, готовый исполнить замысел. Он даже, вероятно, успел бы без спешки примериться и нанести удар, пока старший ученик боролся со смертной слабостью. Успел бы - но сам вдруг попал в такую ловушку, для какой весь дар запада лишь шелуха и пустое трюкачество... Йонгар замер, подобный изваянию, с исключительно неуместным выражением удивленного ожидания на лице. Кажется, он был готов улыбнуться.
Рудный клинок вошел в тело врага замка Файен, лизнул крови слабого и брезгливо отпрянул. Вальз покачнулся и стал заваливаться назад, навзничь - продолжая смотреть по-детски удивленно, ожидая чего-то очень хорошего.
Бэл сник на колени, зажал рану на животе, ощущая горячее и липкое в ладони. Все сильнее мутило, внезапная жажда пекла подреберье, мир тускнел и распадался, но Бэл медленно, упрямо поворачивал неестественно тяжелую голову. Он был первым учеником и знал свой долг старшего. Рудный клинок тоже ведал долг. Рукоять грелась и льнула к ладони, наполняла руку силой. Стержень рудной крови как будто поддерживал спину. Клинок - часть воина, теперь Бэл понимал эти слова всем существом. Понимал и с благодарностью принимал.
Тэра сидела в застывшей позе, слепо глядела в круг боя узкими щелями глаз, наполненными непривычной, какой-то окончательной тьмою. Даже пребывая у края жизни и смерти, даже признав за собою дар северного вальза, Бэл не мог проникнуть в недра того, что теперь созерцала Тэра Ариана, всю жизнь слывшая первой дамой круга прорицателей и вдруг отчаявшаяся на непосильное. Пророчество ведь не прозрению сродни, оно скорее происходит от того же корня, что и письменность: оно не равнодушный пересказ с чужих слов, но создание чего-то долговечного, годного стать законом. Состоится - сделается былью, а не пожелает воплотиться, перешибет хребет впрягшемуся в непосильную работу вальзу - и останется пустым мороком, записью сказки...
Было страшно прослеживать, как бледнеют пряди волос Тэры, спрямляясь и теряя блеск. Как кожа истончается, морщится старческим рисунком
Из-за плеча Тэры, походкой несравненной и красивейшей из всех женщин мира, скользила Милена. Дуффовый плащ лежал у куста краснобыльника, свернувшись клоком тумана. Не тратя себя даже на то, чтобы пнуть Ружану - как она делала всегда, будучи старшей ученицей и показывая слабым их место - Милена быстро двигалась к кругу боя. Бэл ощутил мгновенный порыв ветерка, вдохнул запах русых волос, памятный навсегда с того давнего вечера...
– Корень готов, я дотянулся, - сказал Врост, его детский голосок показался в буре происходящего неуместным писком мошкары.
– Вот, держи.
Трава задрожала, слитно охнули деревья большого леса: спайка ввинтилась так глубоко, что теперь воистину наматывала на себя, как на веретено, весь сущий мир. Милена хохотнула коротко и резко, весьма похоже на привычку Черны. Сделалось очевидно: оказывается, она может прямо подражать кому-то. Невольно, неосознанно - нуждаясь в необоримой решимости, какая есть только у воительницы.
Бэл исчерпал себя до дна и снова падал, скрученный второй волной боли, но даже теперь он из последних сил тянулся, чтобы проследить движение Милены. Видел её кулаки, сжатые до белых костяшек пальцев, отчего-то внятно различал длинные ухоженные ногти, впившиеся в ладони. Прослеживал судорожное движение правой руки, неловко, птичьим клювом, цапнувшей нечто с раскрытой ладони Вроста. Незримая стена, обозначенная валом земли и ворохом дернины, прогнулась - и безропотно пропустила Милену. Сыто чавкнула, смыкаясь за её спиной.
Снова завыла Ружана. Последний раз булькнул горлом мертвый Йонгар. Чужие вальзы очнулись от ступора и сунулись было в бой, осознав смерть своего хозяина - но спайка ахнула и разродилась тем, чего все боялись и ждали. Само небо с хрустом разорвалось, полыхнуло мощным ветвистым корневищем молнии. Мир потемнел и задрожал, сопротивляясь перемене, которая спешила вломиться в Нитль вместе с инородным законом и пространством, выпирающим из лопнувшего бока спайки.
Бэл последним усилием заставил себя закрыть глаза. Он не справился с обещанием, данным Черне. Не смог одолеть малую беду, подстерегшую хозяйку вне круга боя. Да и новый Нитль, изуродованный переменами - зачем на него глядеть? Зачем жить, делаясь, подобно тому старому вальзу востока, - слепым, глухим и ничтожным... В смерти порой больше достоинства.
Глава 9. Влад. Ночь кромешной тьмы
Москва, промзона близ МКАД, все тот же вечер в начале ноября
Угодив в очередную лужу, Влад обреченно выдохнул сквозь зубы. Ругаться не было сил. В общем-то, уже ни на что их не осталось. Спина ныла, глаза отказывались разбирать дорогу при жалком свете серого-гнойного, с выжелтом, столичного неба, по обыкновению лишенного звезд, зато впитавшего, как ядовитый фосфор, свечение многомиллионной людской бессонницы.
Контора, имеющая многообещающий адрес с двузначным номером строения и корпусом вдобавок, умудрилась превзойти самые мрачные опасения. Она находилась даже не в промзоне. Она примыкала к полигону отходов, имела общий с ним въезд. Так что для встречи с небрезгливым нотариусом пришлось сперва притерпеться к запаху свалки, намешанному из гари, гнили всех сортов и прогорклой горечи. Затем протрясти на ухабах всю корейскую подвеску, сполна осознав правоту мастера автосервиса, неделю назад скорбно сообщившего о кончине каких-то загадочных "косточек" и объявившего такую цену за их похороны... то есть замену, что захотелось выбросить ключи от машины.