Восемь
Шрифт:
— Нет, — ответила девушка, но внезапно почувствовала, как глаза наливаются слезами, а пальцы сами собой стискивают перстень. — Я пришла сюда, чтобы раскрыть тайну. Ты отлично знаешь об этом. Вместо того чтобы помочь, ты рассказываешь мне какие-то мифы о рыжеволосой женщине, которая умерла тысячи лет…
— Я не говорил, что она умерла, — резко перебил девушку Шахин. На его лице ничего нельзя было прочесть. — Она живет в пении песков пустыни, ее речи — слова древних сказаний. Легенда гласит, что ее гибель тронула сердца богов и они превратили Дайго в живой камень. Восемь тысяч лет
«Я восстану, как птица Феникс из пепла, в день, когда камни запоют… и пески пустыни восплачут кровавыми слезами… и этот день станет для всего земного днем воздаяния».
Мирей словно услышала вновь слова Летиции и ответ аббатисы: «В шахматах Монглана сокрыт ключ, который отомкнет немые уста Природы, и боги заговорят».
Она взглянула на пески, бледно-розовые в свете костра, они словно струились под звездным небом. В руке у девушки был раскаленный золотой перстень. Пробормотав соколу что-то ласковое, она сделала глубокий вдох и прижала раскаленный металл к клюву птицы. Сокол дернулся и задрожал, но не сдвинулся с места, пока запах паленой кости не достиг ноздрей птицы. На Мирей накатила дурнота, и девушка бросила перстень на песок. Она принялась гладить птицу по спине и крыльям, ерошить мягкие перышки. На клюве сокола теперь виднелась четкая восьмерка.
Шахин подвинулся к Мирей и положил руку ей на плечо. Она продолжала гладить птицу. Шахин коснулся ее впервые и теперь не отрываясь смотрел ей в глаза.
— Когда женщина пришла к нам из пустыни, — произнес он, — мы назвали ее Дайя. Теперь она живет в горах Тассилин-Адджер, там, куда я веду тебя. Она больше шести метров в высоту и возвышается на долиной Джаббарена на добрых полтора километра. Она выше земных гигантов и правит ими. Мой народ называет ее Белой Королевой.
Шли недели, а путешественники все шли по дюнам, останавливаясь лишь для того, чтобы дать одному из соколов возможность поохотиться. Их добыча была единственной свежей пищей в пути. Верблюжье молоко, сладковато-солоноватое на вкус, было их единственным питьем.
На восемнадцатый день пути верблюд Мирей перевалил через гребень дюны, заскользил вниз по мягкому песку, и тут она впервые увидела то, что жители пустыни называют «зауба'ах». Два песчаных вихря, словно колонны, слепленные из красно-желтого песка в сотни метров высотой, бороздили пустыню. Смерчи были довольно далеко от путешественников. Все, к чему они прикасались на земле, взмывало в воздух, словно конфетти; песок, камни, вырванные с корнем растения мелькали в безумном калейдоскопе. На высоте примерно в девятьсот метров смерчи исчезали в гигантском красном облаке, застившем солнце.
На спине верблюда было установлено легкое сооружение наподобие палатки, которое защищало Мирей от слепящего блеска пустыни. Теперь этот полог натянулся, будто парус в бурю. Только звук хлопающей на ветру ткани и слышала Мирей, когда пустыня вдалеке беззвучно рвалась в клочья.
Но потом к нему присоединился еще один звук — тягучий, низкий гул, от которого кровь стыла в жилах. Он чем-то напоминал звон восточного гонга. Верблюды встали на дыбы, закусив удила,
Шахин слез со своего верблюда и натянул поводья, когда тот попытался лягаться.
— Животные боятся поющих песков, — прокричал охотник Мирей, схватив поводья ее верблюда, чтобы она могла спешиться.
Шахин завязал верблюдам глаза и повел в поводу. Животные неохотно пошли за ним, издавая мерзкие хриплые крики. Он стреножил их на туземный манер, связав передние ноги выше колен, и осторожно потянул за собой, Мирей быстро закрепила поклажу. Горячий ветер ударил им в лицо, голос поющих песков стал громче.
— Они в пятнадцати километрах отсюда! — крикнул Шахин. — Но двигаются очень быстро. Через двадцать, может, тридцать минут они накроют нас.
Он вбил колышки палатки в песок, закрепив полог. Верблюды все продолжали пронзительно реветь, расползающийся песок был ненадежной опорой для их связанных ног. Мирей перерезала сибаки — шелковые путы, которыми были привязаны к жердочкам соколы, — быстро сунула птиц в мешок и затолкала его в полощущуюся на ветру палатку. После этого они вместе с Шахином заползли под ткань, которая уже наполовину была засыпана тяжелым кирпично-красным песком.
Под тканью Шахин обернул голову девушки муслином, закрыв лицо. Даже здесь, под тентом, песчинки впивались в кожу, забивались в рот, нос и уши. Девушка распласталась на земле и старалась дышать как можно реже. Гул становился все громче и громче, теперь он напоминал рев бушующего моря.
— Хвост змеи, — пояснил Шахин, прижав руки к плечам Мирей так, чтобы создать воздушный мешок, в котором она могла бы дышать. — Он поднимается, охраняя ворота. Это означает, что если будет на то воля Аллаха и мы выживем, то завтра доберемся до Тассилина.
Санкт-Петербург, март 1793 года
Аббатиса Монглана сидела в просторной гостиной отведенных ей в царском дворце покоев. Тяжелые шторы на окнах и в дверных проемах не пропускали внутрь ни одного луча света и создавали иллюзию защищенности. До сегодняшнего утра аббатиса верила, что ей ничего не грозит, что она предусмотрела любую неожиданность. Но оказалось, она жестоко ошибалась.
Вокруг нее сидели несколько фрейлин, которых царица Екатерина приставила, чтобы следить за ней. Они молча трудились над рукоделием, исподтишка наблюдая за аббатисой. Ни одно ее движение не ускользало от них. Аббатиса шевелила губами, бормотала себе под нос «Credo» и «Pater noster», чтобы дамы считали, будто она погружена глубоко в свои молитвы.
Она же тем временем, сидя за письменным столом французской работы и раскрыв Библию в кожаном переплете, в третий раз тайком перечитывала письмо, которое передал ей утром французский посол. Это было его последнее одолжение. Скоро за ним должны были прибыть сани и увезти его из страны — посла высылали во Францию. Письмо было от Луи Давида. Мирей пропала, она исчезла из Парижа во время террора и, возможно, покинула Францию. А Валентина, милая Валентина была мертва. «Где же теперь фигуры?» — в отчаянии гадала аббатиса. В письме об этом, конечно же, ничего не говорилось.