Ворожея: Лёд и Пламень

— Отдать!!!

— Сожрать!!!

— Порвать!!!

— Продать!!!

— А я говорю отдать!

Ведьма со скучающим видом уже почти час наблюдала, как трое упырят пытаются отобрать у четвёртого, Тишки, какой-то ворох грязного тряпья. Наконец ей это надоело, хоть бы что новое затеяли, каждый день одно и то же, и она стукнула посохом о камни тропы, ведущей к избушке.

— Нишкните!

Упырята замерли, выпустив из покрытых бледно-зелёной кожей лапок уже трещавшую ткань. Тишка, такой

подлости не ожидавший, а оттого тянувший свой комок с прежней силой, кубарем полетел в болотную жижу, прямо под ноги старой ведьмы.

— Что там? — ведьма властно протянула руку с длинными острыми, пожелтевшими от времени ногтями. — Показывай!

Тишка, отряхнувшись, как собака, передал ей свёрток. Ведьма раскрыла грязные мокрые тряпки.

— И это вы хотели сожрать и порвать?! — голос старухи не предвещал ничего хорошего замершим посреди бочага упырям. Они развернулись и бросились прочь, хлопая перепончатыми ногами по мутной воде и путаясь в тине. Тишка же двинулся следом за ней.

— А ты куда? — Ведьма остановилась и посмотрела на упыренка.

— С тобой. Помочь! — От страха он аж выпустил пузырь из носа, который тут же утер рукавом давно грязной, всей в прорехах рубахи.

— Уже помог. Принёс, а не сожрал. Нишкни, сказала! — Ведьма махнула рукой, прогоняя его прочь.

Зашла в избу и закрыла за собой дверь. Там, уложив свёрток на стол, размотала грязные, пахнущие болотом тряпки и достала чудную девчушечку нескольких месяцев от роду. Та смотрела на всё с интересом, чёрные глазенки блестели на бледном личике. А ещё она совсем не плакала. Даже во время потасовки ни разу не пискнула.

— И какая же ехидна тебя выбросила? На болоте упырям оставила, — голос ведьмы был удивительно мягким, таким его давно никто не слышал. — Такую крохотулечку, красотулечку, кто бросил? — старая Ясиня сделала козу и, подбросив дров в печь, поставила греться воду в лохани, чтобы искупать девчушку. — Нечисти они боятся, а сами-то. Даже упыри, вон, о младших заботятся, а эти… — она махнула рукой. — Тоже мне, люди.

Искупав найденыша, завернула её в тонкий отрез льняной ткани и огляделась: куда же её положить? Не найдя ничего лучше, сунула в котёл над очагом. Пусть там полежит, точно не вывалится.

Из-за печки выглянул сонный, покрытый тёмной короткой шёрсткой домовой. Похожий на небольшого росточка мужичонку с вечно недовольным лицом. И тут же сунул свой любопытный нос в котёл.

— Обед готовишь? По правилам её нужно запечь, а не варить. — Тут же вынес он вердикт. — Косточки обглодать и на них же покататься. Чтобы утина не было.

— Сейчас я тебя запеку, Прошка. Совсем одичал, пока один жил? Кто ж детей ест?!

— Ты! — ковыряясь мизинцем в ухе, ответил домовой. — Ты ж яга, а значит, на лопату её и в печь. А потом…

— Не забыть зашить рот домовому, который совсем забыл о своих обязанностях. — Закончила за него Ясиня. — Нишкни. — Повторила она любимую присказку.

Но об обеде подумать стоило, девчушку точно нужно покормить,

а ещё придумать ей имя.

— И как же тебя звать, Дареной? Ты, конечно, дарена мне, но нет. Виданой? Сколько ты всего успела повидать и ещё успеешь. Аль ещё как?

— В животе-то какая разница, как звать будут? — Никак не успокаивался Прошка.

— Внучкой она мне станет. Свои знания ей передам. Мне боги детей не дали, а вот Марена подарила.

— Ты, помнится, сама из дома сбежала от сватовства, — Прошка вальяжно развалился на лавке, жуя пирожок с зайчатиной. — Чтоб ведьмой стать. А теперича, значит, детей тебе подавай?

— Так не от детей же.

— А дети откель берутся? От мужа. — С умным видом заключил домовой.

— На Ярилину ночь и от богов можно понести. — Ведьма перебирала кувшины, ища козье молоко. — Ты что, всё молоко выпил?!

— Не всё, там, в высоком, должно остаться, — махнул лапкой с зажатым в ней пирогом Прошка. — Эй, постой-ка! Ты этой собралась отдать моё молоко?! — Взвился домовой.

— А ты тоже не сиди, иди лозы собери, люльку ей сплетешь, не будет же она в котле спать. А завтра за молоком сходишь в деревню. Свежего принесешь.

— Там ей, между прочим, самое место. А в деревню, я тебе что, вестовой что ли? — буркнул Прошка, поднимаясь с лавки.

— А кто пойдёт, Тишка? Так его или самого вилами забьют, или же бабы со страху поперемрут. Сходишь, я сказала! Иди за лозой.

Спорить с ведьмой было себе дороже. Поэтому он отправился на берег за ивой, бурча под нос:

— Приволокли же, проклятые, не могли на месте сожрать. А Проша теперь ножки стирай, ручки труди. У-у-у-у, я вам! — Погрозил он небольшим кулачком стоявшим в стороне упырятам. Те тут же попрятались в кустах. Характер домового болотной ведьмы был хуже, чем у неё самой, мог и камнем кинуть, ежели что ему не по нраву. А находка упырят, судя по недовольному виду, радости ему не принесла.

Надергав прутьев, Прошка присел на камень и жаловался кикиморе на долю свою тяжёлую. Да на то, что ведьма на старости лет совсем с глузду двинулась, притащила человечье отродье и теперь с ним нянькаться. Кикимора его тоже расстроила, подобрав юбки из мокрой тины, рванула к избе. Посмотреть, видите ли, кого там Тишка принёс.

Сплюнув, домовой собрал прутья в охапку, взвалил на спину и отправился обратно.

Бабы в избе уже сюсюкались с найденышем. А ему ведьма приказала люльку плести.

Разложив на полу лозу в форме солнца, Прошка принялся сплетать из самых толстых прутьев днище.

— Крепче плети, чтоб не выпала. — Наказала Ясиня и снова заагукала над ребятёнком.

Домовой злобно глянул в сторону лавки из-под косматых бровей, но ослушаться не посмел. Рука у ведьмы была тяжёлая. Как и характер. После того как её турнули из Белоземья, места на границе миров, где был Великий лес, она стала злобной и несносной. Только и терпела, что его да упырёнка Тишку с кикиморой. Остальным хода на болото не было.