Шрифт:
Виль Владимирович Липатов
ВОРОТА
Все началось со знаменитых «ста пятидесяти граммов». В день получки тракторист Евгений Котосонов находил еще двух приятелей – безразлично кого, и где-нибудь в темном уголке они делили бутылку на троих. На этом Евгений останавливался: шел в радостном возбуждении достраивать дом для своей громадной семьи – жена и пятеро детей. Молодой и сильный, намертво вязал сруб, топор в руках, казалось, ходил сам собой. Евгений Логинович вообще был человеком сильным. Это он спас трактор Салиховского, когда тракторист завел пускач на включенной скорости.
– Ты на Котосонова погляди! – пилили они мужей. – Никогда пьяным не бывает, работящий, все в дом несет!
Жена Нина Сергеевна считала себя счастливой особенно в те минуты, когда дети встречали отца – висли на шее, облепливали ноги так, что нельзя было сделать и шагу. Он валился на пол, чтобы устроить «кучу малу».
Все было хорошо и на работе. Перевыполнял нормы, держал в готовности трактор – всегда обихоженный и отрегулированный. Работал с удовольствием – приятно было посмотреть на вспаханную землю или скошенную траву. На колхозные собрания и в контору ходил с чистым сердцем, не боялся смотреть людям в глаза, а между тем, продолжал принимать свои «законные» сто пятьдесят граммов водки, не ведая, к чему это может привести.
Наступил, однако, тот морозный пасмурный день, когда домой можно было не торопиться, и, как бы сама собой, возникла вторая бутылка водки. Закусывать было нечем, пришло опьянение и вместе с ним пьяная раскованность. В дом он ввалился с песней, испугав жену и детей, потребовал еще водки. Жена Нина Сергеевна – она тогда не понимала, что делает, – купила бутылку, а вот дети с их инстинктивным чувством беды попрятались. Почуяла несчастье и мать Евдокия Федоровна: пришла в горницу, села рядом с выпившим сыном, но ничего не сказала, а только горестно вздохнула. Отец Евгения, погибший на фронте в сорок первом году, был человеком непьющим.
В этот раз все обошлось благополучно – не привыкший еще к большим дозам алкоголя, Евгений Логинович уснул раньше, чем кончилась водка. Пробуждение было кошмарным. Вспомнив вчерашнее – материнскую тоску, спрятавшихся детей, испуганное лицо жены, – он опустил голову, так как не мог смотреть в глаза домочадцев. Было стыдно и больно. Да и состояние было отвратительное: болела отчаянно голова, тряслись руки, тело казалось чужим. Есть не хотелось, только потыкал вилкой в картошку, зажаренную со свиным салом и мясом. За завтраком никто не произнес и слова – тоже смотрели в тарелки. Когда стало невмоготу, Евгений сказал:
– Этого больше не будет, так и запомните! Мать, Нина, ребята, хоть слово скажите. Я же пообещал, что такого никогда не будет… Не пьянчужка же я подзаборный!
Обстановка понемногу разряжалась: улыбка сына Олега, слова жены: «Да ты поешь как следует!» – верящие, потемневшие глаза матери, наконец, всеобщий вздох облегчения, и Евгений Логинович осторожно – по-прежнему стыдливо – поднял глаза. Сам почувствовал облегчение, да и мать вдруг сказала:
– Ну, погоревали – и хватит! С каждым может случиться промашка…
Легкий морозец на улице, встречи с весело улыбающимися знакомыми, уважительные поклоны стариков, наконец, свой
– Давай, давай! Там больше половины, а завтра выходной, вставать не надо…
И впервые в жизни напился так, что заснул одетым на полу: на кровать его затащить не смогли, и впервые в жизни Евгений Логинович не мог вспомнить, что было вчера. Почему он лежит на полу? Кто его привел домой? Вообще, что происходит, если он без боли не может повернуть голову или поднять руку? С неимоверным усилием Евгений встал на ноги, на неверных ногах пошел бродить по дому. Не было никого, кроме матери, а она сказала:
– Нина увела детей, чтобы не видели, как ты спишь на полу…
В другое время Евгений Логинович воспринял бы это как кошмар, ужас, падение, но сейчас в гудящей голове все перемешалось, страдания похмелья были такими тяжелыми, что он жил только ими. Снять спецовку и надеть костюм он был не способен, умыться и побриться – тоже, и вот в таком виде пошел искать вчерашних собутыльников Михаила Киселева и Владимира Шемета. Нашел он их в гараже, в тайном местечке, где они делили меж собой бутылку водки. Приходу Евгения обрадовались: «Держи стакан! Что значит – не можешь? Сможешь, если пропадаешь с похмелья… Держи, держи стакан! Ну, с богом, приятели!» Евгений выпил водку судорожно, долго сидел с открытым ртом, чтобы не вырвало. И вот алкоголь начал действовать: перестала болеть голова, появилась легкость в теле, а с этим и мысль: «Ничего плохого я не сделал! Переночевал на полу – велика беда? Бывает и хуже!»
С этого утра Евгений Логинович Котосонов стал заправским пьяницей, алкоголиком. Он начал пить чуть ли не каждый день, опохмелившись, пьяным выходил на работу, садился за рычаги трактора, и ему казалось, что этого никто не замечает, никто ничего не знает, кроме членов семьи, которые все продолжали хранить тайну в надежде, что отец семейства опомнится. Не зная, что такое алкоголизм, Нина наливала заранее припасенную водку – тонкий стакан, да еще и с верхом, – и просила как милостыню:
– Да не пей ты, Валентин, с кем попало и где придется! Приходи с работы прямо домой – найдется, что выпить… Все не на людях!
Слава пьянчужки бежала впереди Евгения Логиновича, а те, кто похитрее, стали пользоваться его слабостью. Подвез тайком дрова – бутылка водки, вспахал огород – тоже бутылка водки. И эти же люди, которым он делал услуги, вслед ему усмехались: «Этот за бутылку мать родную не пожалеет!»
Наконец и руководство совхоза (колхоз стал совхозом) обратило внимание на всегда подвыпившего тракториста. Михаил Иванович Гусев – директор хозяйства – как-то вызвал к себе Котосонова, долго разглядывал его опухшее лицо, видел, как у тракториста дрожат руки, почувствовал в кабинете запах алкоголя, и больше удивился, чем разгневался.