Воронья дорога
Шрифт:
– Ну и где ты, Прентис, кости бросишь? – спросил Даррен Уотт.
– В Хиндлэнде,– ответил я, хлебнув супчику.– Лодердэйл-Гарденс.
– Так это ж впритык к нам. Придешь тринадцатого? Вечеринка намечается.
– Как карта ляжет.– На самом деле я собирался на те выходные ехать домой, но мог и запросто поменять план.
– Давай закатывайся, будет прикольно.
– Спасибо за приглашение.
Даррен Уотт учился на последнем курсе художественной академии и был, по крайней мере для меня, воплощением шика. Два года назад, когда отзвенели новогодние колокола, мама отвезла нас с Льюисом в Галланах, и мы отправились на вечеринку к Дроиду и его чувакам. Там был и Даррен – "белокурый, долговязый, тощий и угловатый, и донельзя стильный. Меня восхищало, как он носил шелковый шарф поверх красного бархатного пиджака. Шарф этот на ком другом смотрелся бы по-дурацки,
Если быть до конца честным, главным соблазном, заманившим меня к Даррену на вечеринку, был тот факт, что он делил квартиру с тремя слюноотделительно-умопомрачительными и маниакально-гетеросексуальными студенточками-художницами. Годом раньше Даррен привозил этих цыпочек в Галланах, тогда-то я с ними и познакомился.
– Так ты еще строишь модели волноэнергетических хреновин? – спросил я, доедая суп.
Даррен подчищал свою тарелку кусочком хлеба, и я поймал себя на том, что подражаю ему.
– Ага,– с задумчивым видом ответил он.– И даже вроде спонсора для натуральной величины нашел.
– Что, правда?
– Да.—Даррен ухмыльнулся.—Заинтересовалась крупная фирма по производству цемента. Большой грант обещают.
– Ух ты! Мои поздравления.
Вот уже полтора года Даррен мастерил из дерева и пластика скульптуры в одну десятую величины, мечтая когда-нибудь сделать их полномасштабными, из бетона и стали. Фишка заключалась в том, чтобы украшать такими штуковинами берега. А для этого требовались разрешение властей, много денег и волны. Скульптура у него была специфическая: мобили и фонтаны, работающие на энергии и воде моря. Когда набегает волна, вращается огромное колесо или по трубам идет воздух, и получаются сверхъестественно оглушительно-сокрушительные басовые ноты, а еще дичайшие стенания и завывания; а можно саму воду по желобам и воронкам куда-нибудь отвести, и как вдарит китовыми фонтанами из верха и боков скульптуры! Все это казалось классным и вполне осуществимым, и мне бы очень хотелось воочию увидеть подобное диво – так что, выходит, Даррен сообщил хорошую новость.
Я спустился отлить, а вернулся уже в разгар добродушного, но бестолкового спора.
– Что значит – нет? – спросила Верити из своей конурки, из спального мешка.– Что ты имеешь в виду?
– Я хочу спросить: что есть звук? – сказал Льюис– По определению, это то, что мы слышим. Значит, если рядом никого нет, то и слышать некому…
– По-моему, это слишком антропо… софично? центрично? – сказала из-за карточного столика Хелен Эрвилл.
– Но как они могут падать беззвучно? – возразила Верити.– Это же полная чушь.
Я наклонился к Даррену, сидевшему с ухмылочкой на лице.
– О чем речь? О том, как в лесу деревья падают? – спросил я.
Он кивнул.
– Но ты же не слушаешь…—сказал Верити Льюис.
– А может, это ты ни звука не издал?
– Прентис, умолкни,– не удостоив меня взглядом, велел Льюис– Я говорю: что есть звук? Если определить это явление как…
– Да как не определи,– перебила Верити.– Если дерево ударяется оземь, это вызывает сотрясение воздуха. Я стою возле дерева, когда оно падает, и чувствую, как вздрагивает земля. Разве она не вздрагивает, когда рядом нет никого? Воздух должен двигаться… должно быть… движение в воздухе: молекулы… Я имею в виду…
– Волны сжатия,– подсказал я, кивая Верити и думая о дарреновских волноэнергетических органах.
– Да, это вызывает волны сжатия.– Верити признательно помахала мне ладошкой – о, как подпрыгнуло мое сердце! – Слышат птицы, животные, насекомые…
– Постой! – сказал Льюис– Предположим, что нет вокруг никаких…
Да, по большому счету это было глупо, смахивало на полемический эквивалент белого шума, но мне импонировала линия Верити – линия крепкого бытового здравомыслия. И к тому же, пока Верити говорила, я мог на нее пялиться, и никому это не казалось подозрительным, и это было здорово. Я в нее влюблялся. Красота плюс мозги. Класс!
Потом были еще звуки, и были еще затяжки, и было разглядывание звезд. Льюис изобразил, как
25
…члены лондонской зороастрийской общины забросали бутылками с горючим редакцию газеты «Сан» за богохульство…— Зороастрийцы – солнцепоклонники; «Sun» (англ.) – «Солнце».
Ну, и так далее. Мы смеялись, пили кофе, курили.
Телескоп был черным и мощным, как сама ночь. Алюминиевый череп обсерватории повторял движения единственного зрака, который медленно полз по развернутой паутине звезд. Вскоре и у меня как будто поползла крыша. Музыкальная машинка играла где-то далеко, очень далеко. И когда до меня начал доходить смысл песни «Близнецов Кокто», я понял, что поплыл. В таинственной галактической гармонии звучали небесные тела [26] , космос играл мне симфонию древнего дрожащего света. Льюис рассказывал всякие жуткие истории, чередуя их с крайне несообразными хохмами, а близняшки в свитерах, с иссиня-черными длинными волосами, обрамляющими широкие скуластые лица, нахохлились над карточным столиком; они походили на гордых монгольских принцесс, спокойно созерцающих Вселенную из дымной юрты с жердяным каркасом, которую наступление ночи пришпилило к земле посреди бескрайней азиатской степи.
26
И когда до меня начал доходить смысл песни «Близнецов Кокто», я понял, что поплыл. В таинственной галактической гармонии звучали небесные тела…— Звучание шотландской группы CocteauTwins (1979-1997) точнее всего можно охарактеризовать как «космическое», с искаженной, многократно наложенной на самое себя гитарой Робина Гатри, атмосферными и не поддающимися дешифровке вокализами Элизабет Фрейзер и драм-машиной «Roland 808» вместо живого барабанщика.
Верити Уокер, позабыв свою роль завзятого скептика, гадала мне по ладони; прикосновение ее было словно теплый бархат, голос – точно говор океана, а каждый зрачок – голубоватое солнце, висящее в миллиарде световых лет от меня. Она нагадала, что ждет меня печаль, и ждет меня счастье, и будет мне плохо, и будет мне хорошо, и я во все это поверил, а почему бы и нет, и последнее пророчество было на чикчирике, искусственном птичьем языке из детской телепередачи, которую мы все смотрели подростками,– и она пыталась щебетать с серьезной миной на лице, но Лео, Дар, Ди и Хел без конца прыскали, и даже я ухмылялся. Тем не менее весь последний час я счастливо подпевал потусторонним голосам Cocteau Twins и четко понимал все, что говорила Верити, пусть даже она сама этого не понимала; и я окончательно влюбился в васильковые глаза, и пшеничную копну волос, и в персиковый бархат кожи.
– Так что ты там бухтел насчет Пилата? – спросила Эш.
– А…—Я помахал ладонью.—Это слишком сложно.
Мы с Эш стояли на невысоком кургане, откуда открывался вид на верфь Слэйт-Майн, что на юго-западной окраине Галланаха, где Килмартин-Бэн течет с холмов, сначала помаленьку петляет, а затем расширяется, образуя часть Галланахской бухты, прежде чем его воды окончательно сольются с глубокими водами Иннер-Лох-Кринана. Это здесь стояли доки, когда поселенцы вывозили сначала уголь, потом сланец, потом песок и стекло, до того как проложили железную дорогу и началась джентрификация в мягкой викторианской форме,– представ в облике железнодорожной пристани, гостиницы «Стим-Пэкет-Хоутел» и горсти вилл с окнами на море (неизменным остался только рыболовецкий флот, стихийно сгрудившийся посреди внутренней бухты, в каменных объятиях города, распухая, умирая, снова расцветая и опять приходя в упадок).