Ворон
Шрифт:
Я часто спрашивал себя, каково это — уволиться и полностью посвятить себя творчеству. Эту мысль я, как правило, быстро отгонял от себя. Без работы у меня не было бы шансов привезти жену и дочь в Нидерланды.
Я писал, в основном, карандашом, чтобы иметь возможность стирать резинкой ошибки. Компьютеры еще были не так широко распространены, но Миранда купила себе компьютер, чтобы писать диплом. Мои рассказы перекочевали с бумаги на компьютер.
Я не очень хорошо умел готовить, но в благодарность я несколько раз готовил для
По совету Миранды, я начал посещать лекции по нидерландскому языку и литературе, чтобы получить более глубокие знания.
Я прилежно учился, несмотря на то что был изнурен работой. Я предъявлял к себе такие высокие требования, что это привело к моральному и физическому истощению. Я регулярно засыпал как на работе, так и за партой. А когда ложился в постель, то всю ночь, не смыкая глаз, размышлял о своей несчастной жизни.
Теперь, когда у меня была постоянная работа, я зарабатывал достаточно, чтобы содержать семью. Я продолжал забрасывать ООН письмами и обивать порог муниципалитета с одним и тем же вопросом: когда же я смогу заключить в объятия жену и дочь?
Сотрудники муниципалитета не давали мне никаких гарантий. И все же они не остались равнодушными к моей ситуации и, без моего ведома, помогали мне. Вместе с адвокатом центра по приему беженцев они помогли оформить мне вид на жительство. Это произошло благодаря моим первым рассказам. Или, может быть, благодаря Миранде. Она скопировала мои тексты и отослала их моему адвокату. «Раньше в моих снах мчались поезда. Они были причиной многих кошмаров. Теперь в моих снах появились самолеты. Они приземляются, потом взлетают. На них ко мне летят пассажиры. Доставив их, пустые самолеты улетают назад».
Я до сих пор отчетливо помню те чувства, которые испытал, читая письмо о том, что мне наконец дали постоянный вид на жительство.
Моя дочь подросла, и моя жена также изменилась, она уже не была той девушкой, которая спасла меня у американского посольства.
Сначала было невероятно здорово. Мы жили в доме, расположенном у дамбы. Но постепенно я начал замечать, что сложные годы, проведенные в Иране, и мой побег стали для жены очень тяжелым испытанием.
Когда мы жили в Иране, моя политическая деятельность и ее последствия превратили ее жизнь в ад. Она хотела покоя, она хотела семью, но я не мог ей этого дать. Мы медленно отдалялись друг от друга. Мое бегство из страны изменило ситуацию. Теперь, воссоединившись здесь, мы думали, что оставили прошлое позади. Но именно сейчас, в покое полдера, нас настигло это прошлое. Помимо этого, пережитые скитания полностью изменили меня.
Я делал все, чтобы им было приятно находиться дома, но это было непростой задачей. В свое время между нами пролегла трещина, и за период разлуки она лишь увеличилась. Мне хотелось побыть одному, посвятить себя творчеству, иметь собственный круг общения, но после их приезда это стало невозможно. Я должен
Таким она меня раньше не видела. Она заподозрила, что я встречаюсь с другой женщиной. Она спросила меня об этом, но я все отрицал.
Я не мог уйти от жены и ребенка, да и не хотел этого. Я должен был вновь научиться поддерживать равновесие в семье, чтобы иметь возможность заниматься творчеством, и чувствовал, что время утекает сквозь пальцы.
Однажды вечером я шел со станции домой, и несколько раз меня окликнула Миранда. Она ехала позади на велосипеде, но я настолько был погружен в собственные мысли, что не слышал и не видел ее. Все еще сидя на велосипеде, она положила руку мне на плечо:
— Ты о чем задумался?
Я вздрогнул от неожиданности.
— Тебя подвезти?
Да, я хотел сесть на багажник ее велосипеда, но не сделал этого. Это место, позади нее, не было предназначено для меня.
— Я хочу смотреть, как ты будешь ехать на велосипеде, пока дождь не смоет твой силуэт, — сказал я.
Миранда поехала дальше, махнула мне и исчезла за пеленой дождя.
19. Старые товарищи
Вчера ко мне заходили Морад, Фарида и Самад, мы собирались пойти на площадь Дам на митинг против иранского режима.
Всех троих я знал еще с тех пор, как был студентом в Тегеране. Их тогда арестовали, и они не смогли закончить образование. Они бежали из страны на несколько лет раньше меня и, так же как я, случайно оказались в Нидерландах.
Морад получил диплом в Неймегене, теперь он руководит проектами Нидерландских железных дорог. Самад закончил Роттердамский университет имени Эразма и стал кардиохирургом, он пользуется всеобщим уважением и является одним из ведущих специалистов в своей области.
— Ты — иранский лекарь, восстанавливающий разбитые голландские сердца, — шутим мы над ним.
Фарида стала терапевтом, у нее частный врачебный кабинет в Гааге. Я знал ее, когда она еще была студенткой первого курса Тегеранского университета, ее черные волосы восхитительными волнами спадали на плечи.
— Ты стала блондинкой, Фарида, где твои темные локоны, — подтруниваю я над ней.
— Оставила дома у отца, — отвечает она.
Она всегда с энтузиазмом отзывается о своих пациентах:
— Мои больные представляют сто тридцать пять различных культур, и все они говорят по-голландски. Это удивительно, каждый день я узнаю что-то новое. Я многому учусь благодаря этому.
Я испытываю чувство гордости за моих старых товарищей, они знают, что я пишу, и порой я немного рассказываю им об этом. Я не религиозен и не суеверен, но все же боюсь, что мои книги могут растаять в воздухе, если я буду их с кем-нибудь обсуждать.
Я оставил свой дом и могилы родных, не для того чтобы до конца жизни продавать кофе в доме 37 на канале Лаурирграхт.