Ворон
Шрифт:
— Ну? — высморкавшись таким же портвейном, слабо поинтересовался Буратино.
— Амнеподистой звали…
— Ну?
— Красивое имя, благородное… Бедра — во! Князь Синепупин завидовал…
— И что?
— Нет Амнеподисты, — поручик заскрипел зубами, будто жевал стекло. — На шести шагах стрелялись, на Карповке, через платок, по четыре заряда… Шляпу мне прострелила, подлая…
Умолк в некотором остолбенении.
— Нравятся? — спросил Антиох на ухо. — Где таких найдешь? Все-таки отличная работа. Совсем, как люди,
— Почему голубая? — удивился я.
— А бог его знает, голубая и все. Какая разница, им не мешает…
Он набухал мне целый стакан. Рука не чувствовала тяжести, стакан был невесомый — разожми пальцы, и повиснет в воздухе.
— Не веришь? Спроси у Варахасия. Он мужик прямой. Варахасий, кто тебя сделал?
Прямой мужик Варахасий уронил колбасу.
— Опоганился я совсем, — тоскливо отозвался он. — Автобусы смердящие, электричество какое-то выдумали, колбаса — черт-те из чего, правда, вкусная. Третьего дня пошел в церковь грех замолить…
— Не было этого, Варахасий, я же тебе объяснял…
— Не было, не было… У вас не было, а там, у нас, было. Я же ходил потом, смотрел — обе убитые. Народу-у!.. Лотошники, прачки, мастеровые! Мальчишки свищут!.. Господин пристав приехали синий с похмелья, по шее от него получил… Как не было — вот он, топор. — Дворник горячо выдохнул, утер рот. — Пропадает христианская душа! Ну, зашел в храм божий — срамотища: бабы в брюках, дворяне с фотоаппаратами, выперся батюшка, этак подпрыгивая. Чего, говорит, надо, дедок, у нас группа интуристов? Сам — в пинджаке, бороденка хлипкая, усы тараканьи — плюнуть хочется. А в руках такая заостренная палка, и он этой палкой в святую икону тычет, чтобы, значит, видели, куда лоб крестить. Отвечаю, как положено: Грешен, батюшка… Говорит: Грешен, значит, молись, дедок, накладываю на тебя эпиталаму. — А сам зубы скалит, и бабы крашеные вокруг: хи-хи-хи… Ну — дал ему в зубы-то, он — вверх копытами. Забрали в милицию…
— Искать тебе надо, Варахасий, — серьезно сказал Антиох. — Искать другого, кто может. Я уже все — переступил порог, дверь захлопнулась. Оттуда не вернешься.
— Амнеподя моя, — жутко обтянув кожей череп, проскрипел поручик.
Его оскаленное лицо раздваивалось. Я выпил одним духом. В стакане опять была пустота. Тогда я наклонил бутылку. Послышалось ясное бульканье. Стакан наполнялся. Водка перелилась через край и потекла по скатерти.
— Сумневаюсь я, — мрачно сказал дворник. — Рюмизмы это.
— Чего-чего? — спросил Антиох.
— Рюмизмы, — повторил дворник. Увидел меня. — Вот ты мужик ученый, ты писателя Достоевского читал?
— Читал, — ошарашенно сказал я. Никак не ожидал от Варахасия такого вопроса.
— Хороший писатель?
— Хороший.
Антиох вдруг засмеялся, как идиот, мелко затрясся всем телом.
— Убил бы его, — насупившись, сообщил дворник.
— За что?
— За все!
— Это он из-за
— Угум, — хмуро кивнул дворник. — Пи-са-те-ли! Делают, что хотят. Ты, случаем, не писатель?
— Упаси бог.
— Сразу видно порядочного человека, — заявил Буратино. С треском захлопнул книжку. — Ну сплошное вранье! Знаю я этого Пьеро — дурак набитый, и Мальвина — мымра с ушами, у нее ребенок от Дуремара. Чтобы я с ней? — да никогда!
— Мадам Куробык, вот женщина, — осоловело и веско сказал поручик Пирогов. — Из французов она. Духами разит, как от нашего полковника — наповал…
Внезапно зазвонил будильник — металлическим смехом, прямо в мозгу.
Я прихлопнул его и здорово укололся.
— Тс-с-с, дядя, нос мне своротишь, — сказали из-под стола.
Я таращился до боли в орбитах.
Стемнело еще больше, как перед сильной грозой. Прозрачные тени сгустились. Было очень душно. Спеклось горло. Я, наверное, перебрал. Комната странно перекосилась, пол накренился, будто качели — на концах стояли две черные фигуры.
По силуэту в высоко поднятом, фосфоресцирующем, мутном окне я узнал Антиоха. Он, вытянув прямой пистолет, целился куда-то вниз.
Оттуда, из угла темноты, потребовали:
— Опровержение! Во всех газетах!
Дворник гигантским четвероногим пауком карабкался по наклонному паркету.
— Сичас, ребята, все будет, как в театре…
— Что это они?
— А наплевать, — махнул Буратино. — Не переживай, дядя, давай лучше выпьем.
Мы чокнулись под столом. Я закусил воздух последней сосиской. Отличная попалась сосиска — чистый крахмал.
Голова сразу же поплыла.
— Кантемирыч, — устало сказал я, — шли бы домой — все сразу.
— Ни фига, — решительно возразил дворник. Выпрямился, балансируя. — Я как секундар… как серкундат… Пущай палят!.. Готовься, ребята, закрывай левый глаз! Ну да куда ты целишься, дура военная? Обалдел, что ли? Ты же в меня целишься, дура, а надо вон в него…
Потянулся, поправил дуло.
— Чурбачок, ты спрятался?
— Ага, — сказал Буратино. Отогнул скатерть. — Ложись под стол, дядя, укокошат, озверел народ…
Я вяло отмахнулся.
— Уже заканчиваем, — весело сказал мне Антиох. — А потом ведь забавно…
— Тимофей! Фужер шампанского, скотина! — закричал поручик снизу.
Я едва различал его в темноте.
Дворник поднял руку.
— Айн… цвай…
Грохнули выстрелы. Стены на мгновение озарились мертвенной вспышкой. Я успел заметить, как поручик выронил пистолет, а затем комнату застлало шипящей серой.
Что-то рухнуло.
— Все, дядя, пора завязывать, — трезвым голосом сказал Буратино.
7
Меня разбудила Ольга.