Ворон: Сердце Лазаря
Шрифт:
— Джаред, я ничего такого не делала, — говорит она. Он знает: ее смелость проистекает из страха, что он может повредить себе, может повредить драгоценное сокровище вуду, поэтому он снова бьется лицом о стену. Раздается хруст, и на белой краске остается пятно крови.
— Это ты! Ты и твои гребаные игры в колдовство, Лукреция… отправить птицу поднять меня из могилы…
— Господи, да нет же, клянусь, — она приближается, словно страх потерял значение, словно не осталось иного выхода. Джареду почти жаль ее, почти стыдно, если эти чувства вообще могут пробиться сквозь
— Боже, Джаред, — Лукреция обвивает его руками, притягивает к себе. Он чует ее запах — чайная роза и перец, чистое платье, ее пот, ее страх окружают его искрящим электрическим потоком. Она обнимает его очень крепко, и голос ее звучит слабо, как у старой и умирающей женщины.
— Я никогда тебе не врала, Джаред. Ты же знаешь, черт, я никогда тебе не врала…
— Но почему, Лукреция? Ради бога, почему? — резкая, пронзительная боль между глаз, сырой хруст, и плоть на лице Джареда кажется более чем живой. Она идет волнами, вспучивается, и сначала он думает о червях, может, вместо мозга его череп наполнен могильными червями и они проедают путь наружу через его лицо. Кожа, кости и хрящи извиваются с хорошо слышным хлопком. Он видит, как Лукреция закрывает рот ладонью.
— О, Джаред, — ее шепот полон ужаса и благоговения. Он поднимает руку, ожидая наткнуться на тысячи крошечных личинок, вытекающих из ноздрей вместе с холодной тухлой жидкостью. Но нащупывает только свой нос, совершенно целый. Ни капли крови, он смотрит на свои пальцы, словно и они предали его.
— Что происходит? — спрашивает она голосом ломким и скрипучим, как перегоревшая лампочка. В ответ он отталкивает ее так сильно, что она теряет равновесие и падает на спину, а он снова приcлоняется к надежной твердой стене.
Ворон все еще наблюдает за ним с кровати. Джаред представляет, как тот видит свою власть над ним: сияющая нить, что проходит сквозь мертвенно-бледную грудь до сердца, натянутая как леска, и крючок так глубоко, что никогда не вытащить.
— Ты, черная тварь! Это ты сделал! — орет он. Птица моргает. Руки Джареда лихорадочно хватают воздух, ищут связь столь же бесплотную и бесспорную, как память. Он с трудом поднимается на ноги. — Отпусти меня! Отправь обратно!
Ворон коротко каркает, раздраженно и нетерпеливо, и отодвигается вне пределов его досягаемости.
— Джаред, остановись, пожалуйста, — Лукреция обнимает его колени, всхлипывает, когда он отталкивает непрошеные руки. — Разве ты не слышишь, что он говорит тебе? Ради бога, Джаред, остановись и послушай.
Но что-то внутри него лопнуло, как созревший нарыв, и темная, жгучая ярость выплескивается наружу прежде, чем он успевает осознать. Она изливается диким, бездумным потоком, он срывает фотографию со стены, едва ли понимая, что держит в руках, и швыряет в черную птицу. Рамка ударяется об изножье кровати и взрывается фонтаном стекла и щепок.
Он смотрит в глаза Бенни, и тот
— Ох, — голос его всего лишь клочья пены в кипящем водопаде. — Ох, блядь.
— Пожалуйста, — умоляет Лукреция, когда он хватает торшер и бросает его, словно копье из бронзы и цветного стекла. Протыкает насквозь фотографию и улыбается ворону злой, бритвенно-острой улыбкой так широко, что голова едва не распадается на две половинки. Уголки рта треснули наверняка. Птица пронзительно клекочет и отодвигается подальше.
— Думаешь, это смешно, да? Охуеть до чего смешно, по-твоему?
Лукреция встает между ним и вороном, и в мгновение ока его гнев переключается на другой объект.
— Прочь с дороги, сучка.
— Нет, — ее голос звучит низко и твердо, по-мужски, совсем как когда Джаред впервые встретил ее и Бенни на открытии галереи в центре города. — Нет. Что бы тут ни происходило, на все есть причина, Джаред.
— Нет, Лукас, — он подчеркнуто употребляет отвергнутое имя. Легкая мишень. Лукреция вздрагивает, но не отступает. — Это просто гребаная шутка. Проклятая больная шутка больного извращенного мироздания над всеми нами. Разве ты не видишь, Лукас?
— Ты знаешь, что это не так, — в ее взгляде полыхает огонь, почти равный его гневу.
— Боже, у тебя никогда не было чувства юмора, — Джаред отворачивается и срывает со стены еще одну из своих фотографий, разбивает вдребезги о пол. Порезы от стекла и стали на его руках исцеляются мгновенно, как в ускоренной съемке. Он медленно оборачивается к ней и поднимает ладони, чтобы она видела, как ранки закрываются сами по себе. Чтобы он мог видеть выражение ее лица.
— Тогда позволь, дорогуша, освежить твою память, — его движения настолько быстры, что Лукреция не успевает отследить. Она отступает назад к кровати. Он вбивает в нее слова как гвозди, один другое острей и тверже, будто и голосом можно распять.
— Говорил он это слово так печально, так сурово… что, казалось, в нем всю душу изливал; и вот, когда недвижим на изваяньи он сидел в немом молчаньи… [6]
Лукреция бьет его по щеке, и Джаред делает паузу, чтобы посмеяться над ней, чтобы впитать жгучий след, оставленный ее ладонью.
— Оставь меня в покое, — рычит она. Джаред бьет ее в ответ, бьет с силой, она спотыкается о лампу и падает на кровать. И он вспоминает, как сладко может быть насилие, какое очищение и освобождение оно дарит, и нависает над ней как киношный вампир.
6
Эдгар Аллан По, «Ворон». Здесь и далее в переводе Мережковского.