Воробей, том 1
Шрифт:
Иногда я вглядывался в светло-карие глаза Герочки в попытках разглядеть там признаки… ну не знаю… быть может, такого же вселенца, как я сам. Кого-то взрослого, прожившего жизнь и умудренного опытом, но не знакомого с теперешними реалиями. И ждущего своего часа.
На счастье, здоровьем Герман нас только радовал. Крепкий и сильный, может быть, даже несколько более крупный, чем сверстники, парнишка даже не простужался серьезно ни разу в жизни.
Кстати сказать, и цесаревич Александр был под стать своему одногодку и соратнику по играм. До того печального момента, как Николай Второй слег с сведшей его в итоге в могилу болезнью, за Германом
А вот младший, Сашенька - он другой. Дал бы ему Господь здоровья богатырского, этот сорванец дырки бы в табурете пятой точкой выжигал. У шпаненка все было чересчур. Болел он так, что доктора за голову хватались. А в краткие периоды относительного безхворья мелкий умудрялся поставить на уши весь не маленький генеральский дом. Причем глаза сорванца горели таким неукротимым азартом, таким внутренним огнем, что все вопросы - на чем еще в его теле душа держится - отпадали сами собой.
А еще, младший был безмерно любопытен. И при этом, столь же безмерно целеустремлен. Это значит, что если чадо решило сунуть нос в какую-нибудь дырку, значит рано или поздно, это непременно случится. Даже если нельзя и за пацаном постоянно присматривает целый отряд мамок-бабок.
Каюсь, но в этом его, сводящем Надежду Ивановну с ума, увлечении аэропланами, в не малой мере виноват я. Тогда еще, в том самом непростом для страны и меня лично семьдесят пятом, кажется - в апреле, очень не вовремя принесли в гостиную свежие европейские газеты. Апанас принес.
Белорус здорово постарел, мучился опухающими ногами и болями в суставах. Любой другой на его месте, конечно же, поддался бы уже на уговоры присесть отдохнуть. Позволил бы действовать более молодой прислуге. А он, мой верный, ворчливый, шаркающий пятками войлочных чуней по паркету, сутулый дядька, все не мог успокоиться.
В общем, старик аккуратно пристроил пачку серых листов на край стола и, бормоча что-то себе под нос, поскрипел в сторону кухни. А Сашка, сидевший у меня на коленях, тут же ухватил ту из газет, на первой полосе которой было изображение чего-то похожего на воздушный шар. К слову сказать, в отличие от старшего брата, младший в пять уже легко болтал на французском и немецком языках. Ну и худо-бедно, по слогам и с сотней уточнений, читал. Герману, при всей его старательности, такие успехи в овладении иностранными языками и не снились.
– Что это, папа, - Александр, водя по пачкающимся типографской краской листам тонким, словно бы полупрозрачным пальчиком, прочел:
– Le Zenith. Аэростат. Что это, папа?
В статье значилось, что трое отважных французов, господа Кроче-Спинелли, Сивель и Тиссандье, на аэростате под названием "Зенит", поднялись до высоты в восемь тысяч шестьсот метров. Экипаж установил новый мировой рекорд, однако полет закончился трагически. Не смотря на заранее приготовленные баллоны с кислородом, все трое воздухоплавателей потеряли сознание, и когда аэростат приземлился, выяснилось, что в живых остался лишь месье Тиссандье.
– Наверняка они замерзли насмерть, - прокомментировал только что прочитанную вслух заметку я.
–
– Видно, эти господа о том не ведали, - заметила, отрываясь от бумаг Наденька.
– Они просто не спросили папа, - обрадовался Саша. И тут же добавил на немецком.
– Мой папа знает все!
– Это совсем не так, - принялся отнекиваться я.
– Совершенно все ведает только Господь Всемогущий.
– Значит, вы, папа, будете сразу за ним, - нахмурил бровки пятилетний малыш.
– И ежели те воздухо… Как?
– Воздухоплаватели.
– Да-да. Если бы они вовремя спросили бы папа, верно, ныне были бы живы.
– Ты веришь, что твой отец дал бы им дельный совет?
– притворилась неверующей Надя.
– Сам Государь не чурался советами отца, - угрюмо, оторвав глаза от очередной книги, ввернул Герман.
– Что приличествует императорам, инородцы должны за великую честь принимать.
– И что бы Главный Советник Императора, - супруге удалось голосом так расставить акценты, что все в зале, даже девушки горничные, обирающие сухие листья с комнатных растений, поняли ее сарказм.
– Сказал бы отважным французам?
– Чтоб одевались потеплее, и завязывали шарф?
– предположил Саша. С шарфами у мальчишки были особенные, неприкосновенные отношения. Что деталь одежды, что малыш взаимно отталкивались, какими бы узлами не завязывали одно на другом.
– Нет, - отсмеявшись, сказал я продолжающему ждать ответа младшему.
– Сказал бы, чтоб бросали маяться дурью. Аппараты легче воздуха - это тупик. Будущее за аэропланами.
– Аэро-пла-на-ми?
– по слогам повторил за мной Саша, и его глаза загорелись от любопытства.
– Что это такое?
И я, невольно заразившись исходящим от его маленького, теплого тела азартом, тут же свернул из газетного листа простейший самолетик. Ну и, коротко замахнувшись, отправил это первое в России оригами в полет через всю гостиную.
– Что-то в этом роде, - пояснил я хлопавшему от восторга в ладоши Саше.
– Только большой, с пилотом и мотором. Так, чтоб можно было взлетать и садиться, как того пожелаешь.
Вот так. Сердечко младшего моего сына было покорено раз и навсегда. Очень скоро дом превратился в аэродром для сотен, или даже тысяч свернутых из бумаги, склеенных из дощечек или вырезанных из картона планеров. Менделеев, осенью явившийся ко мне в дом с предложением финансово поддержать его исследования высших слоев атмосферы с помощью пилотируемых шаров с герметично закрытой гондолой, был, мягко говоря, ошарашен. А когда шестилетний пацан авторитетно заявил великому ученому, что аппараты легче воздуха представляются ему никчемным баловством и что тому следует заняться аэропланами, Дмитрий Иванович был сражен наповал.
Это я все к тому рассказываю, что скучать, дома сидючи, мне не приходилось. Было конечно чувство, что пока я отдыхаю душой в семейном окружении, держава, быть может, медленно катится в какую-нибудь очередную пропасть. И каждое утро, распахивая шелестящие листы важнейших в империи газет, все высматривал признаки начинающегося падения. И не находил. Потому как Регентский Совет занимался чем угодно, только не экономикой государства. Анатолий, несколько раз приезжавший к нам на ужин, рассказывал, что, дескать, и комитет министров-то ради решения каких-либо важных вопросов не собирался ни разу.