Вольтер
Шрифт:
Вольтер понимал, что успешно бороться с фанатизмом можно только в том случае, если борцы будут бить в самый корень, сражаться с теми принципами, из которых религиозная нетерпимость вытекает совершенно логически. И он указывал на рационалистический деизм, как на самое радикальное средство против всех этих зол.
Cessez, impertinents, cessez, infortunes,
Tres sots enfants de Dieu, cherissez vous en freres
Et ne vous mordez plus pour d'absurdes chimeres14.
говорил он фанатикам, призывая их к разуму и братской любви. Он возбуждал людей сбросить с себя иго "нашего святейшего отца Далай-ламы, папы", и обратиться к одному общему отцу, Богу. Все люди братья -- и турки, и китайцы, и жиды, и сиамцы, и европейцы, потому что они дети одного и того же отца. Католические ортодоксалы, указывая на эту доктрину Вольтера, уличают, будто он украл ее у них. "Я согласен с вами,-- отвечает Вольтер,-- что иудеи и христиане много говорили о братской любви; но их любовь по своим проявлениям очень похожа на ненависть. Они считали братьями только людей, одетых в платье их цвета; на всякого, носящего их ливрею, они смотрели, как на святого, в противном случае, с совершенным соблюдением своей святости, они умерщвляли людей в этом мире и осуждали в их будущем".
Провозглашая свободу совести и разума, Вольтер целую жизнь бил тревогу, призывавшую европейцев к "восстанию против той тирании
Провозглашая мир и братство всех людей, Вольтер, естественно, должен был относиться отрицательно ко всякой войне. Он считает ее преступлением, разбоем. Составляя похвальное слово офицерам, павшим в войне 1741 года, Вольтер пишет: "...с берегов По до берегов Дуная со всех сторон благословляют знамена, под которыми идут тысячи солдат,-- увлекаемых жаждою грабежа и разврата от своего домашнего очага. Это подонки человечества." Вот сходятся две враждебных армии. "Сначала пушки перебили тысяч по шести человек с каждой стороны, затем стрельба избавила лучший из миров от девяти или десяти тысяч портивших его негодяев. Когда тке BLcx убитых набралось до 30000 душ, то оба короля принялись служить в своих лагерях благодарственные мессы. Глупость человеческая так велика, что в большинстве случаев народы дерутся между собою по одному только приказу, сами не зная из-за чего и для чего. Дело идет о нескольких кучах грязи. И ни одного комка этой грязи не достанется ни одному из всех этих глупцов, которые убивают друг друга. Все дело в том, достанется ли эта грязь человеку, которого называют султаном, или другому, который, неизвестно почему, носит имя короля. Ни тот, ни другой никогда ни видел и, может быть, никогда не увидит того кусочка земли, из-за которой идет война." Но, проклиная войну, Вольтер, однако ж, считал ее неизбежным злом, которое можно регулировать и ослаблять, но нельзя уничтожить, и едко смеялся над утопичностью известного проекта Сен-Пьера17 о вечном мире. Международное право войны ему казалось также нелепостью. "Кодекс убийства кажется мне смешною фантазией; после этого остается только ожидать свода законов разбойников большой дороги!" (Laur., XI, 564-669; Ром. и пов., 117, 118, 136).
Само собою понятно, что Вольтер был противником политического деспотизма. Указывая постоянно на свободу Англии и Швейцарии, Вольтер укоряет французов за их рабство. Будучи врагом всякого насильственного переворота, веруя только в один мирный, постепенный прогресс человечества, Вольтер никогда не рекомендовал крайних мер для достижения свободы. Хотя он часто высказывает радость по поводу совершающегося в Европе великого переворота, хотя он с восторгом приветствует зарю будущей революции, но под последнею он всегда разумеет только одну мирную революцию умов, а не бунт, не восстание. И если бы он дожил до великого переворота 89-93 годов, то, нет сомнения, он проклял бы всех его лучших деятелей и отрекся бы от многих принципов, провозглашенных в эту знаменитую эпоху. Вольтер, подобно Гольбаху и многим другим своим современникам, надеялся только на одну революцию сверху. Вольтер жил в века "просвещенного деспотизма", когда Петры, Иосифы18, Фридрихи, Екатерины стояли во главе прогрессивного движения наций, когда около двадцати коронованных лиц и множество первостепенных сановников разных государств считались в числе его последователей. Не будучи радикалом, Вольтер, естественно, видел в "просвещенном деспотизме" лучшее средство для осуществления своих идей. Подобно большинству философов XVIII столетия, начиная с Лейбница, Вольтер ждал реформ и всевозможных благ от государей-законодателей, которые добровольно откажутся от феодального произвола и водворят законную свободу (Laur., XII, 111, XIII 474, 484, 518).
Надеясь, что "просвещенный деспотизм" уничтожит старый, варварский деспотизм, Вольтер в тоже время брал за образец будущих порядков свободные учреждения Англии. "Английское законодательство,-- говорит он,-- облекает всех людей полнотою естественных прав, которых они лишены почти во всех монархиях. Эти права заключаются в совершенной свободе личности и имущества, в свободе слова, в праве быть судимым по уголовным делам независимыми присяжными, в праве быть судимым не иначе, как на основании точных постановлений закона, в праве исповедывать какую угодно религию, отказываясь от должностей, присвоенных одним только англиканам. Это называется прерогативами. И действительно, величайшая и самая благодетельная прерогатива заключается в том, что ложась спать, вы уверены, что проснетесь завтра обладателем всех тех благ, какими владеете сегодня, что посреди глубокой ночи вас не вырвут из объятий вашей жены и ваших детей и не отправят
Мы уже видели выше, что Вольтер относился свысока к простому народу, к этой "сволочи", к этим "быкам, для которых нужны только ярмо, кнут и сено". Но высказывая, таким образом, свое отвращение к темной, забитой, невежественной массе, он, однако, всегда проводил идею равенства в английском вкусе. Он восхищается английскими порядками, при которых "каждый человек, имеющий сорок франков поземельного дохода, есть свободный гражданин, избирающий членов в парламент". Он нападает на "ненавистное и унизительное" разделение людей на "благородных и неблагородных". "Кто говорит, что все люди равны, тот высказывает величайшую истину, если только он разумеет под этим то, что все люди имеют равное право на свободу, на собственность, на покровительство законов" (Laur., XIII, 523, 527).
"Законодательство есть искусство охранять народы и делать их счастливыми; законы, противодействующие этому, противоречат собственной цели и поэтому должны быть уничтожаемы" (Strauss, 221). В силу этого принципа Вольтер стоит за равномерное распределение налогов, за отобрание церковных имуществ, за уничтожение разных привилегий. Более всего писал он о необходимости реформ в уголовной юстиции. Когда вышло известное сочинение Беккариа, то Вольтер радостно приветствовал автора, как товарища в борьбе против нелепостей и жестокостей суда и законов. Он настаивал на упрощении и смягчении следствия и уголовного законодательства, на уничтожении пытки и квалификацированной смертной казни (Str., 219; Laur., 562).
Читатель видит, что Вольтер как в религиозном, так и в политическом отношении вовсе не был радикалом, а поборником деизма и либеральным конституционистом. Будучи практическим деятелем, он всегда стремился к целям, которых можно достигнуть в ближайшем будущем. Вот как изображает он это будущее. "Законы будут однообразны.-- Несметные богатства праздных людей, давших обет нищеты, будут распределены между неимущими тружениками. У этих мертворуких владельцев не будет более крепостных рабов. Пристава монахов не будут более гнать из родительского дома сирот, доведенных до нищенства, чтобы их награбленным добром обогащать монастыри, пользующиеся правами ленных владельцев, т.е. правами древних завоевателей. Нам не придется более видеть целых семейств, тщетно просящих милостыни у ворот монастыря, который их обобрал.-- Браки сотни тысяч семейств, полезных государству, не будут считаться наложничеством, и дети не будут более объявляться незаконными. Маленькие проступки не будут наказываться, как большие преступления, потому что во всем необходима соразмерность. Из-за варварского закона (эдикта Людовика XIV против богохульников), темно выраженного и плохо понятого, не будут более морить в темницах и жечь на кострах безрассудных и неосторожных детей, как убийц своих отцов и матерей.-- Имущества отцов семейств не будут более конфисковаться, потому, что дети вовсе не должны умирать с голоду за проступки отца и потому, что король вовсе не нуждается в этой гнусной конфискации.-- Пытка, которую выдумали некогда грабители больших дорог, чтобы выпытывать у своих жертв, где спрятаны их сокровища, и которая, в настоящее время, служит у некоторых народов для того, чтобы спасать сильных преступников и губить невинных, но слабых телом и духом людей,-- пытка не будет употребляться.-- Будет существовать одна только власть короля или закона в монархии и одна только власть народа в республике. Светская власть духовенства уже отживает свой век" (Ром. и пов., 514-515).
Вот каким умеренным либералом был тот, чье имя до сих пор приводит в трепет невежд, как имя такого крайнего отрицателя, в сравнении с которым будет существом добродетельным и сам антихрист, который, по новейшим исследованиям знаменитого профессора Нильского, придет еще не так скоро, как выходит по вычислениям не менее знаменитого экс-профессора Виктора Аскоченского20. Передовые мыслители нашего века и их последователи ушли вперед, и ушли далеко от Вольтера. С своими нравственными недостатками, с своим презрением к народной массе, с своею надеждою на "просвещенный деспотизм", со своею уверенностью доходившею до того, например, что, требуя для гугенотов свободы совести, он допускал относительно их ограничение некоторых прав, сравнительно с гражданами католического вероисповедания,-- Вольтер справедливо возбуждает неприятное чувство в людях, стоящих на высоте современного развития. Но для своего века, для людей старого порядка с его деспотизмом и изуверством, с его кострами и виселицами, с его всемогущими клерикалами, с его Бастилиями и рабством,-- Вольтер был мыслителем вполне прогрессивным. А его деятельность в пользу свободы разума и совести, его энергические стремления "задушить гадину", его мысли о прогрессе и о знании, как главном факторе человеческого развития,-- словом, идеи, служившие главным содержанием его пропаганды, не теряют цены даже и в настоящее время. Относительно свободы разума и совести Вольтер вполне радикален. Перевод избранных сочинений этого мыслителя был сделан у нас еще в конце прошлого века. Вольтер тем в особенности и хорош, что он в высшей степени популярен и понятен для всех. В этом его неотразимая сила. Ни Лейбниц, ни Кант, при всем их глубокомыслии, не имели и сотой доли того влияния на своих современников, какое имел Вольтер. Тяжеловесные фолианты Лейбницев и Кантов оставались на полках ученого цеха, а легкие и изящные статьи Вольтера на крыльях ветра разносились между многочисленною публикою тогдашней Европы от дворца и до бедной хижины. Самый смех, за который упрекали Вольтера, как легкомысленного и кощунствующего гаера, в руках его был могущественным орудием. Он открывал его идеям дорогу в светские фривольные салоны, в аристократические гостиные и, под формой салонного остроумия, учил самым серьезным вещам. Недаром же он так увлекал наших недалеких и простоватых прадедов и прабабушек XVIII века, когда почти все его сочинения были переведены по-русски, когда имя его было известно от Петербурга до Охотска. Своими политическими идеалами, своими отсталыми идеями он, в настоящее время, не в состоянии увлечь мало-мальски смышленого и образованного человека, а если и увлечет, то разве кого-нибудь из последователей Скарятина, и пусть увлекает: во всяком случае, лучше, если увлеченный будет думать и чувствовать как Вольтер XVIII века, чем как Скарятин XIX21. Для нас Вольтер еще долго не потеряет своего значения, потому что те общественные недостатки, которые он выставлял на свет Божий, еще не совсем отжили свое время.