Волосы

Фолкнер Уильям Катберт

Так или иначе, а на люди она не показывалась месяца три; кто говорил, она в больнице, в Мемфисе, а когда заявилась в парикмахерскую, села в кресло к Мэтту, хоть Пинкертон и свободен был, - она и раньше выкидывала такие штучки, чтобы побесить его. Макси говорил: злая, тощая, краше в гроб кладут, хоть и цветастое платье на ней, а уж намазана, надушена - срамота, да и только, и вот сидит она у Макси в кресле, трещит, хохочет, ноги свои длинные напоказ выставила, будто в комнате, кроме нее, и нет никого, а Пинкертон стоит за пустым креслом и занятым прикидывается.

Случалось, меня подмывало им

рассказать. Только никому я не рассказал, кроме как Гэвину Стивенсу. Он тут, в Джефферсоне, окружной прокурор, а уж толковый какой - не то что чинуши-законники да судейские крысы. Он Гарвард кончил, и, когда мне здоровье отказало (я счетоводом служил в Гордонвиллском банке, и вот здоровье мне отказало, отлежал я в больнице, возвращался домой и в мемфисском поезде познакомился со Стивенсом), он мне и посоветовал стать разъездным торговцем и пристроил в фирму, где я и посейчас служу. Я ему все рассказал, еще два года назад.

– А теперь девчонка вон какую штуку выкинула, а он уже старый, где ему другую искать, да он ее и вырастить не успеет, - говорю.
– Вот выплатит он по закладной, алабамские Старнсы тут же прикатят, заберут усадьбу, и спета его песенка. Что он тогда делать будет, как по-вашему?

– Не знаю, - говорит Стивенс.

– Скорее всего, уедет куда глаза глядят и помрет, - говорю я.

– Скорее всего, так и будет, - говорит Стивенс.

– Что ж, - говорю, - не он первый за благородство свое поплатится.

– И умрет не он первый, - Стивенс говорит.

III

И вот на прошлой неделе я потихоньку двинул к Дивижену. Добрался туда в среду. Вижу, дом наново выкрашен. А лавочник мне рассказывает, что на этот раз Пинкертон последний взнос выплатил и выкупил старнсовскую закладную.

– Так что алабамские Старнсы могут приезжать на готовенькое, - говорит он.

– Так или иначе, а только Пинкертон что обещал ей, миссис Старнс то есть, - то и сделал, - говорю.

– Пинкертон?
– говорит.
– Вот, значит, как его у вас прозвали? Ну и ну. Пинкертон, значит. Ну и ну.

В Джефферсон я попал только через три месяца. В окно парикмахерской заглянул мимоходом, а заходить не стал. Смотрю, за креслом Пинкертона другой парикмахер, молодой парень. "Любопытно, оставил ему Пинкертон свой кулек с леденцами или нет", - говорю себе. Но не зашел. Подумал только: "Что ж, уехал, значит", - и прикидывать стал, что же с ним будет, когда придет старость и скитаться не хватит сил, вдруг он так и умрет за креслом в какой-нибудь захолустной парикмахерской на три кресла, в бабочке той же черной и тех же диагоналевых штанах.

Пошел дальше, повидался с покупателями, пообедал, а попозже зашел к Стивенсу в контору.

– Вижу, у вас в городе новый парикмахер, - говорю.

– Да, - говорит Стивенс. Посмотрел на меня пристально и говорит: - Вы не слыхали?

– Чего не слыхал?
– говорю. Тут он отвел глаза.

– Я получил то письмо, - говорит, - в котором выписали, что Пинкертон выплатил по закладной и покрасил дом. Расскажите-ка об этом поподробнее.

И я рассказал, что добрался до Дивижена в среду, а Пинкертон уехал во вторник. Тамошние все у дверей лавки собрались - прикидывали, когда алабамские Старнсы во владение вступят. Пинкертон

сам покрасил дом, две могилы прибрал, а Старнсову не стал трогать: видать, беспокоить его не хотел. Я сходил, поглядел на могилы. Он надгробья и те отскреб, а над невестиной могилой посадил яблоню. Яблоня в цвету стояла, да и тамошние о нем столько судачили, что меня разобрало любопытство - захотелось поглядеть на старнсовский дом. Ключ от него хранился у лавочника, и он сказал, он так думает - Пинкертон не рассердится. Чистота там, все равно как в больнице. Плита надраена до блеска, корзина набита растопкой. Лавочник мне рассказал, что перед тем, как ему ехать, он набивает корзину растопкой, доверху набивает.

– Небось алабамские родичи его отблагодарят,

говорю я.

Прошли дальше, зашли в залу. В углу фисгармония, на столе керосиновая лампа и Библия. Стекло в лампе блестит, сама лампа тоже, керосина в ней нет, и даже запаха керосинового не слыхать. Разрешение на брак в рамке над камином, как картина. От 4 апреля 1905 года.

– Вот здесь он ведет счет выплатам, - лавочник (Бидвелл его фамилия) говорит.

Он подошел к столу, открыл Библию. На первой странице записаны рождения и смерти - в два столбца. Невесту звали Софи. Я сперва нашел ее имя в столбце, где рождения, в том, где смерти, она значилась предпоследней. Эту запись сделала миссис Старнс, минут десять небось трудилась, не меньше. А запись была такая:

"Сафи Старнс умерла апреля 16-во 1905".

Последнюю запись Пинкертон сделал четким таким, красивым почерком, счетоводу впору:

"Миссис Уилл Старнс. 23 апреля 1916".

– Взносы в конце, - говорит Бидвелл.

Заглянули в конец. Там они значились ровным столбцом, рукой Пинкертона перечислены. Первый взнос - апреля 16, 1917, 200 долл. Следующая запись сделана, когда он внес в банк следующий взнос: апреля 16, 1918, 200 долл.; и апреля 16, 1919 - 200 долл.; и апреля 16, 1920, 200 долл.; и так до самой последней записи - апреля 16, 1930, 200 долл. Тут он провел под столбцом черту и написал под ней:

"Выплачено сполна. Апреля 16, 1930".

Точь-в-точь так писали в прописях, по которым обучали в прежние времена делопроизводству в колледжах, будто оно, перо то есть, само собой вывело росчерк. И похоже, не из хвастовства он таков росчерк сделал, просто перо само собой последнее слово росчерком закончило, видать, перо повело, а он его остановить не успел.

– Значит, он выполнил свое обещание миссис Старнс, - Стивенс говорит.

– Так я и Бидвеллу сказал, - говорю.

Стивенс же продолжает, будто и не слышал меня:

– Значит, старушка может спать с миром. Мне кажется, перо это и хотело сказать, когда оно у него вышло из повиновения: что теперь она может спать спокойно. А ведь ему не намного больше сорока пяти.

Во всяком случае, не так уж намного. Не так уж намного, и тем не менее, когда он написал под столбцом "Вы плачено сполна" - времени и отчаянию, тягучим, беспросветным, он стал так же неподвластен, как зеленый юнец или девчонка без роду и племени.

– Только девчонка с ним вон какую штуку выкинула, - говорю я.
– А в сорок пять - где уж ему другую приискать. Ему к тому времени за пятьдесят перевалит.