Волосы Вероники
Шрифт:
— Что думал, то и сказал, — пробормотал я.
— Ты хоть лица людей-то видел? А как тебе хлопали! Будто ты знаменитый артист. Кирилл Лавров или Нестеренко. Ну, Георгий, удивил же ты меня… Да что меня — всех в институте! Как ты поддел Скобцова, а? А Гейгера? Вывернул наизнанку и вместе с тем тактично, без нажима, будто жалеючи его. И Грымзиной выдал по первое число! А про обстановку в институте? Присутствовали из райкома и обкома партии, я видел, как они строчили в блокнотах… Да ты и их не пощадил! Я говорю про то, что до бесконечности затянули
— Мне нравится тут, — усмехнулся я.
— Ты бы видел лицо Скобцова! Как говорят наши комментаторы: «Он сделал хорошую мину при плохой игре!» Даже похлопал тебе… Глядя на него, и Гейгер поаплодировал!
— Съедят теперь? — спросил я.
— Сожрут! — воскликнул Геннадий Андреевич. — Проглотят без соли! Выживут из института, как пить дать! Не сразу, конечно, подождут малость, поднакопят компроматов.
— Чего-чего? — удивился я.
— Компрометирующих материалов.
— А ты что же?
— Что я? — опешил Великанов.
— Ну ты, другие, которые искренне хлопали, как же вы такое безобразие допустите? — нажимал я на него.
— А что я… мы? — растерялся Геннадий Андреевич. — Скобцов хитрый, будет умно копать. Он сделает так, что ты сам уйдешь и еще его благодарить будешь.
— Грош цена моему выступлению, если люди не поняли, что я хотел сказать, — с горечью вырвалось у меня. — Не должно случиться такого в нашем институте. Если коллектив сплочен…
— Это наш-то? — перебил Великанов.
— Ты тут все говорил про лица… Я видел с трибуны лица людей. И эти лица мне очень понравились. Правда — она, Геннадий Андреевич, рано или поздно всегда побеждает. Везде и всегда.
— Я же и говорю, Скобцов сразу не решится на тебя бочку катить…
— Дело не в Скобцове. Он потому и силен, что у нас создалась такая гнилая обстановка. Изменись обстановка, и Скобцов станет другим. Тут же приспособится, он за свое место руками и ногами держится. Уж о том, чтобы стать директором, он и не мечтает, он теперь думает, как на своем месте удержаться…
— Особенно после того, что ты о нем и Грымзиной сказал! — ввернул Геннадий Андреевич. — Пять человек выступали и все поддержали тебя. И заведующий отделом обкома партии хорошо отозвался о твоем выступлении… Как он сказал? Своевременное, принципиальное, честное. Если бы все коммунисты института занимали такую же позицию, как товарищ Шувалов, не было бы никакой склоки в коллективе… — Великанов посмотрел на меня: — Пожалуй, обком теперь не даст тебя в обиду… Но и у Скобцова связи ой-ой-ой!
— Да что ты мне все: Скобцов, Скобцов! — рассердился я. — Запугал же он тебя!
— Не все же такие отчаянные…
— Ты еще скажи, я герой! Велика важность: поднялся на трибуну и сказал правду!
— Ты не прикидывайся… — возразил Геннадий Андреевич. —
— Мы с тобой, Геннадий Андреевич, не воевали и давай не будем проводить параллели между сегодняшним собранием и войной, — сказал я.
— Может, теперь и мой Гейгер перестанет трещать? — не мог успокоиться Великанов. — Уж на что нахал, а и то его лысина запылала, как факел, когда ты его стал разделывать, как бог черепаху!
— Ну его к черту, твоего Гейгера! — устало отмахнулся я.
Казалось бы, я должен был быть доволен, я не волновался, ни разу не сорвался, говорил спокойно, по существу, но вот сейчас что-то сверлило меня, я испытывал неудовлетворенность, будто самое главное и упустил, не сказал…
После собрания ко мне подходили сотрудники, поздравляли, искренне жали руку, я что-то отвечал, улыбался, а про себя думал: «Неужели мы так отвыкли от критики, что покритиковавшего начальство считаем чуть ли не героем? Судя по реакции присутствующих, все единодушно разделяли мое мнение, но почему же раньше никто не выступил? Да и я почти год молчал?»
Пожалуй, вот это обстоятельство меня и огорчало. Я не знал, что на собрании будет присутствовать столько ответственных официальных лиц, даже заведующий отделом областного комитета КПСС. Это он авторитетно заявил с трибуны, что буквально на днях решится вопрос о кандидатуре на пост директора института, признал, что была допущена ошибка: этот вопрос нужно было решить еще год назад, но и мы, работники института, хороши! Засыпали заявлениями и анонимными письмами самые различные организации… Нужно же было со всем этим разобраться? Чем больше разбирались, тем больше приходило писем, заявлений… Не лучше ли было бы сразу вот так честно все высказать, как это сделал товарищ Шувалов?..
Удивлялся я и тому, что те же самые люди, которые писали или подписывали заявления, наверняка под нажимом Скобцова и Грымзиной, тоже подходили ко мне и произносили благодарственные слова. А что же они думали раньше, когда строчили заявления?
— Я тоже хотел выступить… после тебя, — сказал Великанов.
— И что же?
— Рассказать, как Скобцов меня обрабатывал, заставил подписать заявление…
— Черту подвели под прениями? — усмехнулся я.
— Мне же через два месяца ехать в Америку, — вздохнул Геннадий Андреевич. — И внутренний голос приказал: «Сиди и молчи!»
— Осторожный у тебя «внутренний голос»!
— Если бы ты знал, Шувалов, как много для меня значит поездка в Штаты.
— Но какое имеет отношение твоя поездка к собранию?
— Не будь наивным, — заметил Геннадий Андреевич. — Все еще можно повернуть наоборот!
— Извини, я тебя не понимаю, — сказал я.
— Наверное, я мнительный и слабый человек, — признался Великанов. — С восторгом слушал тебя, гордился тобою, а потом спросил самого себя: смог бы я так? И понял, что не смог бы! Не хватило бы пороху.