Волосы Вероники
Шрифт:
— К лету все-все изменится, — сказала она. — Просто не может не измениться.
Глава восемнадцатая
Переводя из журнала «Таймс» статью о загрязнении океана и атмосферы продуктами цивилизации, я столкнулся с удивительными фактами и цифрами, которые меня немного озадачили. Вот живешь себе, ходишь по земле, вволю пользуешься водой, в выходные отдыхаешь на лоне природы за городом, купаешься, загораешь, валяешься на траве, рвешь цветы, бродишь по полям, лесам, и не знаешь, что весь этот рай земной находится под угрозой.
«Человек вошел в мир бесшумно, — справедливо заметил француз Тейяр де Шарден. — Бог не дал человеку ни защиты от холода —
Еще в глубокой древности мудрый царь Соломон — этот факт как раз свидетельствует о его глупости! — послал 80 тысяч лесорубов в горы Ливана, где они истребили на постройку дворца и знаменитого иерусалимского храма драгоценный ливанский кедр…
И теперь взору того, кто попадает в эти места, открывается унылая, выжженная солнцем и выветренная ветрами пустыня. Невозможно поверить, что здесь когда-то зеленели высоченными кронами густые леса царственного кедра.
Учеными давно доказано: гибель земли начинается с уничтожения на ней леса. Сейчас даже школьнику известно, что лес — это общечеловеческое достояние, леса на нашей планете катастрофически уничтожаются. А ведь только лес и океан способны в необходимых количествах пополнять нашу атмосферу кислородом. Надо помнить: 15 миллиардов тонн углекислоты ежегодно выбрасываются в атмосферу, а эта цифра все увеличивается и увеличивается. Многокилометровые нефтяные пленки полностью выключают отравленные зоны океана из великого биологического обмена: земля — атмосфера.
Я выписал в блокнот понравившуюся цитату из Норберта Винера: «…чем больше мы берем от мира, тем менее мы оставляем в нем, и в конечном итоге мы вынуждены будем оплатить наши долги в тот самый момент, который может оказаться не очень подходящим для того, чтобы обеспечить продолжение нашей жизни».
Столкнулся я в статье и с еще незнакомым для меня понятием — ноосферой. В переводе с древнегреческого это означает «сфера разума». Впервые этот термин употребил в своих сочинениях французский философ Э. Леруа. Статья в «Таймс» мне показалась интересной, наряду с известными примерами и фактами, там было много и оригинальных мыслей. Мне пришло в голову зайти к Ольге Вадимовне Гоголевой и потолковать с ней об этой статье, а заодно побольше узнать от нее о ноосфере. Она, как говорится, на этом деле собаку съела. Статью Гоголева, конечно, читала, она в совершенстве знала английский язык. Тонким карандашом она подчеркивала заинтересовавшие ее места. Там, где говорилось о ноосфере, стоял размашистый вопросительный знак.
Может, лучше было бы позвонить, но Гоголева не возражала, когда к ней заходили сотрудники и без предварительного звонка. В этом отношении она была куда демократичнее, чем покойный Горбунов и Артур Германович Скобцов.
С журналом под мышкой я отправился к ней. На третьем этаже меня перехватил Гейгер Аркадьевич.
Улыбающийся, розоволицый, с плешивой маленькой головой, он резво подбежал ко мне, обеими руками потряс мою ладонь. Тонкие усики его извивались над верхней губой, золотой зуб посверкивал. Я не мог понять, что ему от меня надо. Как-то раньше при встрече мы ограничивались лишь вежливыми кивками и расходились, не вступая в долгие разговоры.
— Вы к нашей очаровательной миссис Гоголевой? — спросил он. — Придется подождать, у нее Артур Германович с англичанами. — Он потянул носом в сторону приемной. — Среди них светило из Оксфорда.
Мимо прошла молодая лаборантка. Гейгер Аркадьевич встрепенулся, как боевой конь, заслышавший звук походной трубы.
— Очаровательная Лялечка
Слово «очаровательная» он растягивал, округляя губы, будто на вкус его пробовал, и употреблял довольно часто, естественно, применительно к женскому полу.
— Что же вы растерялись? — подзадорил я его.
— Лялечка для меня табу, — вздохнул Гейгер. — На нее сам Артур Германович глаз положил. Куда уж мне с ним тягаться. Ходок.
— Ходок? — подивился я.
Вроде бы такого не водилось за Скобцовым. По крайней мере, в нашем НИИ.
Как-то странно посмотрев на меня бесцветными глазами, Гейгер Аркадьевич вдруг заговорил о другом:
— В нашем мире ничего не стоит любого человека съесть. Даже добропорядочного. Послушайте, как это просто делается. Вот вы работаете, на хорошем счету, начальство вами довольно, зарплата у вас хорошая, выбирают вас в партком, местный комитет. Так сказать, и по общественной линии у вас все в ажуре. Но вдруг вы кому-то не понравились, перешли дорогу или наступили на больную мозоль… Допустим, ваше место понадобилось для кого-то другого. Более ценного человека для начальства, чем вы. И вот с вами начинают происходить непонятные вещи: сначала вас пытаются сплавить на курсы по повышению квалификации или какую-нибудь учебу… Вы отказываетесь. Из другого института вам звонят и предлагают службу — вы и в ус не дуете. Вам и тут хорошо. Начинает ветер дуть с другой стороны: запланированная поездка за границу неожиданно отменяется, на собрании выступает ничем не примечательный товарищ и по какой-либо причине отводит вашу кандидатуру в руководящие органы института. Не вскочите же вы на трибуну и не будете доказывать, что вы достойны? Неудобно, правда ведь? Наконец, вы замечаете, что начальство посматривает на вас косо. Кандидатская ваша лежит без движения, за вашей спиной начинают в коридорах шептаться товарищи… Что вы делаете в этом случае? Хватаете первого попавшегося за грудки и начинаете выяснять: в чем дело? Вы в гневе, невоздержанны в выражениях, товарищ вырывается и возмущенный уходит. По институту ползут слухи, что вы скандалист и способны на все. Гнев все больше вас переполняет, вы грубите начальству, коллегам, что-то пытаетесь доказать, но вас не слушают. Встречают и провожают с сочувствующими улыбочками. О вас уже сложилось неблагоприятное мнение… Доведенный до отчаяния, вы или устраиваете скандал в присутственном месте, или пишете заявление в местный комитет, партийную организацию… Сотрудники уже в открытую говорят, что вы склочник, опасный человек, клевещете на товарищей. Вам уже не улыбаются, от вас отворачиваются, руки не подают. Вокруг вас создается стена отчуждения. Слабый человек не выдерживает и начинает пить, теряет к любимой работе интерес, в институте толкуют, что у вас и дома неблагополучно… И что же вы в конце концов делаете?
— Подаю заявление по собственному желанию, — подсказал я именно то, что хотел от меня услышать Гейгер Аркадьевич.
— Что и требовалось доказать! — весело рассме ялся он.
— Но есть и еще один вариант, — сказал я. — Найти этого самого интригана, который все это затеял, и на бить ему морду!
— Интриган только будет рад, — улыбается Гейгер. — Минутная неприятность, а о вас в довершение ко всему прочему сложится мнение, что вы еще и хулиган. Кстати, постараются и милицию привлечь.
— И все-таки одному человеку, пусть даже такому хитрому и паскудному, какого вы так образно изобрази ли, вряд ли под силу расправиться с честным, порядочным работником…
— Я изобразил только жертву, — перебил Гейгер Аркадьевич. — Того, о ком вы говорите, — не существует. Ибо имя ему — общественное мнение. А кто первый произнес «а», уже не имеет значения. Общественное мнение — это как снежный ком, если его в нужный момент умело направить с горы, он, разбухая, покатится вниз все быстрее и быстрее… Вспомните хотя бы небезызвестного Иванова. — Он насмешливо посмотрел на меня. — Был Иванов, и нету.
— Иванов был, есть и будет, — заметил я. — Кстати, вы тоже приложили руку к провалу его диссертации?
— Он слишком был задирист, — сказал Гейгер Аркадьевич.
— К чему вы все это рассказали мне? — прямо спросил я.
— А вы разве не читали сегодняшнюю «Правду»? — невинно округлил хитрые глаза Гейгер. — Я пересказы ваю вам содержание статьи на третьей полосе. Она так и называется «Снежный ком».
— Теперь я понимаю, почему вы выступаете на каждом собрании, — только и нашелся, что сказать, я. — У вас дар трибуна. Вы — Цицерон, Гейгер!