Волосы Вероники
Шрифт:
— Заблуждаешься, — вставляю я.
— По крайней мере, даже Оля говорит, что Леня еще ни к кому так хорошо не относился, как ко мне, — продолжает она. — Но если бы он позволил себе…
— Ты спала с ним? — перебиваю я.
— Папа!.. — укоризненно смотрит она на меня. Деревянный козлик тоже поблескивает своими вставными радужными глазами. — Не стыдно тебе меня об этом спрашивать?
— Именно потому, что я па-па, и спрашиваю.
— А я по наивности полагала, что это мое личное дело, — Варя уже обрела свой насмешливый тон, во взгляде ее снисходительность.
Трудно быть отцом взрослой дочери! Ей-богу, с сыном мне куда легче было бы сейчас разговаривать.
— Ты
Я облегченно вздыхаю: у меня гора с плеч!
— Неужели это так важно для тебя? — смотрит она на меня с любопытством. — Тебе, наверное, приятнее было бы, чтобы я осталась старой девой?
— Тебе это не грозит, — говорю я. И тут она меня убивает наповал:
— При всем желании старой девой я не могу быть, — лицемерно вздыхает она. — Еще в девятом классе я потеряла невинность. Ты хочешь знать, как это случилось?
— Я, оказывается, совсем не знаю свою дочь, — вздыхаю я.
— Это случилось в Новый год сразу после вашего развода с мамой… Ты знаешь, мне тогда на все было наплевать, вот так сразу потерять отца и мать! Я хотела бросить школу и поступить на работу, зачем мне нужен был этот Киев? Какой-то Чеботаренко?
— Оставалась бы со мной, — говорю я.
— Я тебя тогда ненавидела… Ну что я понимала в ваших делах? Мама во всем обвиняла тебя…
— Я это знаю.
— Почему же ты мне ничего не сказал?
— Я и сейчас ничего не скажу плохого о твоей матери.
— А она о тебе не скажет ничего хорошего, — жестко произносит Варя.
— Это ее дело.
— Я очень сильно переживала все это…
— То, что сотворила большую глупость?
— Нет, ваш развод.
— Кто же он? Тот самый мотоциклист из вашего дома?
— Ты его не знаешь… Коля Парамонов, из десятого «А»… Ты даже побледнел! Не переживай, па, у нас ничего не получилось, и мы только разочаровались друг в друге.
— У меня нет слов, — сокрушенно говорю я.
— Ну и отлично! — смеется она. — Надоели мне эти дурацкие разговоры… Давай ужинать? Я приготовлю твои любимые сырники в сметане. Хочешь?..
Глава тринадцатая
Я отправился к нему пешком. Мне хотелось по дороге поразмыслить обо всем. Он жил на улице Дзержинского, неподалеку от ТЮЗа. Адрес мне сообщила Оля Журавлева. Сегодня тридцатое декабря, хороший же новогодний подарочек преподнесла мне дочь! Было морозно, под ногами поскрипывал снежок, небо над городом расчистилось, иногда в окна зданий ударял красноватый солнечный луч. Фонтанка замерзла, у каменных берегов в молчаливой неподвижности застыли вмерзшие в лед катера. На обитой досками рубке сидел нахохлившийся голубь и равнодушно смотрел на проносящиеся по мосту машины.
Дома его не оказалось, пожилая женщина с накрашенными губами и в махровом халате, открывшая мне дверь, сказала, что он на тренировке в зимнем спортивном зале ЦСК. Она спросила, что передать ему, но я сказал, что передавать ничего не надо, так как я сейчас иду туда. Спускаясь вниз по каменным ступенькам, я подумал, что это, наверное, его мать, хотя никакого сходства с ним не уловил.
Меня беспрепятственно пропустили в зал. По возгласам и свисткам судьи я нашел спортивную площадку, где тренировались баскетболисты. В зале было немного народа, я уселся на скамью, неподалеку от входа, и стал смотреть. Высоченные
Кто-то из зала несколько раз ему одобрительно поаплодировал. Я смотрел на него, и желание поговорить с ним постепенно улетучивалось. Что я скажу этому парню? Мол, отцепись от моей дочери, она не для тебя? Он пошлет меня подальше и будет прав! В моей жизни еще задолго до женитьбы был случай, когда отец одной девушки разыскал меня и стал выяснять отношения. Разговор у нас не получился. Я смотрел на разглагольствующего папашу и молчал. Мне нечего было сказать ему. Жениться я тогда не собирался, да и вряд ли девушка к этому стремилась. Разговор с ее отцом совсем не запомнился, запомнилось лишь его напряженное лицо и пустые глаза, глядящие почему-то мимо меня…
А ведь, когда я шел к Боровикову, у меня были в запасе убедительные слова, куда же они подевались? Нет, не дам я ему возможности смотреть на меня свысока и чувствовать свое превосходство! Может, он ждет меня, готов к разговору, если вообще пожелает со мной разговаривать, ведь он же не пришел ко мне выяснять отношения, когда узнал, что у нас с Олей Журавлевой роман? Верно, не пришел. Зато нашел способ жестоко отомстить мне за это… А почему не могло все случиться проще? Встретились с Варей, полюбили друг друга, а я тут вообще ни при чем! Не похоже, чтобы у Боровикова был расчет с дальним прицелом…
Силой мы с ним уже однажды померялись… И он отступил. Правда, был пьян и потом Ольге говорил, что ничего не помнит, клялся и божился, что никакой шины у «Волги» он не прокалывал. В это время он сидел в ближайшей закусочной и дул пиво… И чем бы он смог проколоть ее? Кстати, откуда ему было известно, что мы приехали именно на этой «Волге»?
Все может быть, шину Боба Быкову могли проколоть и какие-нибудь хулиганы…
Выйдя из спортивного зала, я зашел в первую попавшуюся телефонную будку и позвонил Острякову — он неделю назад вернулся из Финляндии. Друг мой был дома, и я сказал ему, что через полчаса буду у него.
— Отлично, — бодро ответил он в трубку. — Какая погода, а? Мы с тобой сегодня славно побегаем, не забудь захватить с собой кеды.
Новый год по установившейся традиции я встречаю у Боба Быкова. На этот раз компания собралась очень небольшая: всего две пары, не считая Острякова. Оля Журавлева и Марина Барсукова накрыли праздничный стол, гремит магнитофон. Анатолий Павлович забежал на часок и застрял, но я знаю, что он у нас не останется: его дома ждут. Уже два раза звонил и интересовался, как там дела. Остряков переписывает с проигрывателя на магнитофон новые пластинки, которые привез из Финляндии. Мы заходим в комнату на цыпочках, чтобы не дрожал паркетный пол, иначе иголка будет прыгать по пластинке.