Волонтеры Челкеля
Шрифт:
Арцеулов невесело усмехнулся. Славой называла его Ксения. И вот назвали снова – наверное, в последний раз.
С Ингваром он простился в тот же вечер, перед поездом, увозившим капитана в Бомбей. Оказывается, Косухин уже успел забежать к художнику, поблагодарить и пригласить того вернуться в революционную Россию. Правда, как сообщил не без усмешки Ингвар, красный командир посоветовал ехать не сразу, а чуток погодя, когда победивший пролетариат, покончив с контрреволюционной гидрой, будет готов к более полному восприятию
Перед тем как расстаться, Арцеулов достал сапфир и передал его Ингвару. Предваряя возражения, заявил, что вовсе не собирается таким образом отблагодарить художника за его заботы о двух русских эмигрантах, а передает камень для того, чтобы Николай Константинович мог продолжить свои гималайские экспедиции – и заодно рассказал услышанную от ювелира историю сапфира.
Ингвар долго разглядывал камень, и отблеск кристалла странно отражался в его глазах. Наконец, он покачал головой и вернул сапфир капитану.
– Он будет вам нужнее. В эмиграции он бы не дал вам умереть с голоду. А вы едете на фронт…
– И его закопают вместе со мною после первого же боя, – возразил Ростислав.
– Может быть, – спокойно согласился художник. – Но может случиться и так, что этот камень спасет вам жизнь. Ведь это же «Камень Спасения»!..
– Вы верите в эту мистику?
– Ну, я же недаром увлекаюсь Востоком… – пожал плечами Ингвар. – Не спешите расставаться с сапфиром, Ростислав Александрович. К тому же ваш друг оставил этот камень именно вам…
– Мой… друг?
Арцеулов недоуменно поглядел на художника, с трудом соображая, что речь идет не о ком-нибудь, а о краснопузом Степе.
– Да, ваш друг, который сам не свой от того, что вы едете, как он считает, на верную смерть. Не пренебрегайте его даром!
– Степан рискует больше моего, – вздохнул Арцеулов. – Ему нельзя сейчас возвращаться в Россию!
– Как и вам, Ростислав Александрович. Лучше всего, если бы вы оба поработали вместе со мною. Ведь мы занимаемся куда более важным делом, чем та мерзость, которую вы зовете войной.
– «Красота спасет мир»?
Художник грустно улыбнулся:
– Да, конечно, «айне колонне марширен, битте колонне марширен…» Красота не спасет мир, вы правы. Но культура – это единственное, что может объединить людей. Все остальное лишь разделяет – политика, религия, экономика. Когда-то в Индии это понимали… Поэтому я здесь, а не в Париже или не в Таврии, хотя, поверьте, стреляю я недурственно. Жаль только вас, честных и умных – белых, красных и всех прочих цветов…
– Мы защищаем культуру, – возразил Арцеулов. – Ту самую культуру, которая должна спасти мир. Иначе господа комиссары доберутся и сюда…
– Защищаете… Культура не нужна мертвым, Ростислав Александрович! У мертвых другие интересы. У них – Шекар-Гомп… Боюсь, Око Силы еще напомнит о себе, и тогда действительно понадобятся защитники.
– Я готов, – кивнул Арцеулов. – И не один я…
– Слишком многих уже
Уезжал Ростислав с тяжелым сердцем. Все, что мог, он сделал – и сделал правильно. Оставался лишь долг большевикам – и Арцеулов ехал в Таврию отдавать его. Но что-то было не так. Уже ночью, когда экспресс, мягко покачиваясь на рельсах, подъезжал к Бомбею, Ростислав сообразил, что ему мешает. Тогда, в поезде Верховного, он, казалось, подумал обо всем. Но в те дни капитан еще не знал о Шекар-Гомпе, об Оке Силы, о Лха Старшем Брате. И если через несколько недель, месяцев или даже лет он упадет посреди белесой крымской степи, эти знания пропадут вместе с ним. А все остальные могут просто не успеть понять, что собирается сейчас среди заснеженных гор, готовясь обрушится с вершин на весь мир. И быть может, это требовало от него, Ростислава Арцеулова, чего-либо иного, чем просто возвращения на безнадежный фронт…
Но менять что-либо было поздно. Яркое солнце заливало утренний Бомбей. У пирсов толпились огромные – белые, серые, черные – пароходы, билет лежал в кармане, и оставалось лишь одно – подняться по трапу и сказать «Прощай» прекрасной стране, которую Ростислав так и не успел узнать. Арцеулов стоял у трапа, провожая глазами вереницу пассажиров, поднимавшихся на борт огромного лайнера «Фламинго». Где-то неподалеку отправлялась «Маргарита», на которой плыл краснопузый Степа. Он не пришел попрощаться, впрочем и Ростислав не собирался разыскивать Косухина. Ругаться не хотелось, а говорить было не о чем.
…Внезапно он почувствовал чей-то взгляд, а вместе с ним – тревогу. Ростислав обернулся. В глаза бросилась яркая желтая ткань – плащ, который носят буддийские монахи…
– Господин… Цронцангамбо?!
Монах сложил руки на груди, поклонился и медленно заговорил. В первую секунду Ростислав растерялся, но затем заставил себя сосредоточиться: «Что-то случилось. Слушай!.. Слушай внимательно…»
Контакт наладился быстро. Уже через минуту капитан стал разбирать отдельные слова:
– Спешил… брат Цонхава… Надо…
– Погодите, – остановил его Арцеулов. – Я сейчас…
Монах на минуту замолчал, а затем заговорил вновь, и на этот раз смысл сказанного четко отпечатывался в сознании:
– Да пребудет с вами мир, Ростислав! Рад, что нашел вас – очень спешил, но от Шекар-Гомпа было трудно добираться. Я шел пешком…
– Что-то случилось? – перебил капитан. – Обнаружили убежище?
– Нет, но боюсь, скоро придется уходить. Брат Цонхава велел передать…
Он замолчал, переводя дух. Арцеулов успел сообразить, что Цронцангамбо шел пешком – от самого Шекар-Гомпа! Шел, чтобы предупредить. Капитану стало стыдно за то, что он когда-то обвинял монаха в излишнем благоразумии.