Волок
Шрифт:
— Это школа, мы ее ремонтируем, — объяснил Гусев после обеда.
Оказывается, ремонт домов в поселке выполняют зэки. Вокруг каждого такого дома полагается сперва возвести забор с вышками и натянуть колючую проволоку, лишь потом можно впускать туда бригаду с зоны.
— Здесь тоже ремонт? — спросил я в Мостовице (ныне поселок для освобожденных из лагеря без права выезда), указывая на небольшой барак за забором с колючей проволокой.
— Нет, это местный вытрезвитель.
В Круг лице ничего интересного, там живут освобожденные из зоны, которым некуда деваться. Женятся между собой и плодятся, вольнонаемные и ненужные, кризис ведь (работы теперь мало, на зэков и то не на всех
По дороге майор Гусев разговорился. Рассказывал об отце, который стоял на вышке в те времена, когда Герлинг здесь работал. Да, отец бы о лагере много чего мог порассказать, он его видел сверху, а Герлинг-Грудзиньский… Что ж, Герлинг сидел, как кролик в клетке, и видеть и описывать лагерь мог только оттуда.
Дорога вела то через поле, то через лес, наконец въехали в безымянную деревню, и я увидел северный дом (впервые в жизни) и влюбился в эти места (об этом я уже писал…). Майор Гусев сказал, что недалеко, в деревне Тайвенга, на озере, можно дешево купить похожий. Обещал, если я летом приеду, показать, как туда добраться, потому что зимой дороги нет.
Вернулись в Управление, а там — шум… Оказывается, без письменного разрешения генерала Стрелкова из Москвы они не имели права показывать никакие личные дела, собственно, без его разрешения я вообще не имею права находиться на территории Ерцева.
— Ну, ты молодец, — сказал на прощание полковник Кузенков, сажая нас в московский экспресс. — До нас даже русскому корреспонденту не добраться.
— Вот они и обалдели, — сказал я Веронике уже в купе.
29 января
С Густавом Герлингом-Грудзиньским я никогда не встречался лично, но тропы наши пересекались не раз: в Ерцеве и по телефону, в его дневнике и в моем, в «Культуре» и на страницах «Плюса-Минуса», в переписке…
Можно сказать, в какой-то момент мы начали плести общий текст — в обоих значениях латинского слова textum. После смерти Герлинга я доплетаю его один.
30 января
Вновь я приехал в Ерцево в июне 1992 года. Полгода пробивался к генералу Стрелкову, подключив посольство Речи Посполитой и польского военного атташе в Москве. В конце концов добрался до него…
Стрелков был тогда начальником всех лагерей, занимающихся вырубкой и обработкой леса. Личное дело Герлинга лежало на его столе, невооруженным глазом видно — тщательно выпотрошенное… Он разрешил мне его отксерить. А в Ерцево позвонил при мне и приказал, чтобы нас там приняли, как положено.
Приняли нас по высшему классу. На станции ждал «газик», в гостинице — те же два номера, соединенные внутренней дверью, ужин — у полковника Кузенкова: уха из щуки под ледяную водку, лосиное седло со сморчками и печеные рябчики, фаршированные брусникой, соленые грузди и моченая брусника, икра черная и оранжевая (из пинагора), блины. И настойки: на березовых почках, на золотом корне, на черной смородине.
Полковник Кузенков с каждым стаканом все громче повторял, что если так и дальше пойдет, придется лагерь приватизировать и брать халтуру — частные заказы. Иначе зэков не прокормить.
— А что за халтура?
— Дачные дома, элитная мебель.
На следующий день мы с Кузенковым побывали во всех лагпунктах на трассе узкоколейки от Ерцева до Ковжи (близ Шиброва, где Васильич валил лес). Ехали в вагоне-салоне, который тянул пыхтящий паровозик, на столе водка, холодная щука, маринованные
Ковжа. Бараки полуразвалившиеся, дранка торчит, штукатурка осыпалась. Заглядываю в один, на полу смятые листки, поднимаю — школьные сочинения, ах да, ликбез — урок письма…
Вернувшись в Ерцево, я посетил жилую зону. Заключенных не было — работают. По зоне слонялись лишь несколько дежурных да пара придурков. Заглянул в комнату отдыха, в библиотеку и на кухню, где мне дали попробовать баланду; ничего не скажешь — вкусно.
Потом я осмотрел дом свиданий, он выглядел точно так, как описывает Герлинг, и карцер (внутренний изолятор). С последним вышла история. Я с самого начала просился в изолятор. Они притворялись, что не слышат. Но я настаивал и в конце концов в изолятор меня, волей-неволей, пустили. И дежурный так обалдел от неожиданного визита, что открыл глазок одной из камер, и из-за толстой решетки на меня уставились три бритые головы. Одна из них спросила:
— Ты кто?
— Конь в пальто, — бросил я, как всегда, когда слышу подобный вопрос по телефону.
Глазок захлопнулся.
Назавтра мы с майором Гусевым отправились в Алексеевку-Вторую, в которой сам Герлинг не был, но описал в «Ином свете» со слов Б.: «Несмотря на сильный мороз, зэки были почти совершенно босы и оборванны и от истощения едва стояли на ногах. У меня на глазах два зэка упали возле вахты и умерли. По желанию начальника лагеря Сороки вывод на работу происходил под гармошку. В первый же день в нашей бригаде во время работы умерло трое. В изоляторной зоне сильнейшие безнаказанно избивали слабых и отнимали у них хлеб».
До Алексеевки-Второй мы добирались по волчьей тропе. Тамошний лагерь ликвидировали много лет назад… Гусев захватил ружье — на всякий случай — и котелок для чая. Майор — страстный охотник, а из дичи предпочитает беглых зэков, зверье хитрое и нередко вооруженное. Гусев любит риск, это покер: или ты его, или он тебя.
— Смотря кто блефует.
Алексеевка-Вторая. Майор Гусев разводит огонь и заваривает чай с листьями дикой смородины, я брожу в вязкой траве, спотыкаясь о руины бараков: сгнивший порог, балка от навеса, кирпич от печки… Глубоко в траве. Вокруг только лес.
На обратном пути мы зашли к Франеку «Кабану». «Кабан» — его аковский [44] псевдоним. Схватили их в 1944 году на Виленщине. Отсыпались в сарае после операции. Франек получил десять лет, отсидел их от звонка до звонка и остался на зоне. Возвращаться было некуда. Тридцать лет на должности прораба, женился на русской воровке, построил дом за оградой зоны и живет в ее тени, прямо как у Господа за пазухой.
Франек аж затрясся, узнав, что я соотечественник, так растрогался, что на мгновение потерял дар речи. Потом сделал попытку связать два слова по-польски, но безуспешно, так что мы перешли на русский. Франек угостил меня молоком, с гордостью добавив, что оно от собственной коровы, и белый хлеб намазал толстым слоем своего масла, потом вдруг хлопнул себя по лбу и кинулся за самогоном. Маша, дочка Франека принялась вовсю меня клеить, заодно выспрашивая, не могу ли я устроить ей приглашение в Польшу. Напирала тяжелым бюстом.
44
От АК — Армия Крайова.