Шрифт:
Александр Цыганов
Вологодский конвой
Александр Александрович Цыганов родился в 1955 году в деревне Блиново, недалеко от Ферапонтова. Окончил Вологодский педагогический институт по специальности учитель русского языка и литературы. Десять лет работал в колонии усиленного режима начальником отряда.
Член Союза писателей России. Автор нескольких книг прозы. Лауреат литературной премии МВД СССР.
Живет и работает в Вологде.
Дорогому сыну с надеждой
Я начальник отряда осужденных, или отрядник, как говорят все, кому не лень: и сотрудники зоны, и сами осужденные, и родственники, приезжающие на свидание... Конечно, порой не удержишься и поправишь, но проку в этом нет: люди проторили,
А наш-то почет для них, выходит, совсем и не впрочет, потому как наша честь с утра и до позднего вечера - в зоне.
Воспитатель, советчик, начальник, отец, старший брат, вершитель судебвсе в одном лице. И здесь только сердце - вещун, а душа твоя мера...
Часть первая
Ясны очи
1
В этом небольшом лесном поселке, на дальнем северном бездорожье, забытом и богом, и людьми, я, казалось, считанные дни. Но после того что произошло сегодня, вдруг разом нахлынуло, вспомнилось...
В Людиново я добрался поздним мартовским вечером: было уже исчерна-темно и неуютно-настороженно вокруг, беспрестанный ветер нахлестывал с брызгами невидимого дождя...
Началось все с того, что после вынужденного недельного торчания в райцентре я наконец-то попал на борт самолета, который, сменив лыжи на колеса, через пару часов приземлился на поле с раскисшим снегом, подсиненным наступающим вечером.
Пилот передал подошедшему мужчине в шапке с кокардой два бумажных мешка с почтой, подмигнул нам и закрыл дверцу. Взяв поклажу, мы отошли к деревянному домику, над входной дверью которого висела потемневшая от времени доска с надписью: "Аэропорт "Северный"".
Самолет взревел и, разбрызгивая стеклянным веером лужицы, завис - и точно поплыл, скрылся за лесом, оставив за собой гул, - по небу широко, по земле далеко... Я остался один на один с неизвестностью, которая не то чтобы пугала, но, по крайней мере, напоминала о себе легендами и небылицами об этих жутких и непонятных местах... Не хочешь, да задумаешься.
"Меньше говорить, меньше говорить..." - непонятно почему твердил я себе, наивно полагая, что этим избавлюсь от случайных и необдуманных слов.
Мы вошли в домик, и хозяин открыл комнатку. На большом столе громоздилась всевозможная аппаратура, там что-то непрерывно попискивало и потрескивало, но после щелчка тумблера все стихло.
– Николай, - застенчиво протянул мне руку хозяин, - здешний начальник аэропорта и он же сторож - по совместительству.
Вскоре мы уже пили чай и, поглядывая на глубокие колеи разбитой дороги, мирно беседовали. Вернее, Николай рассказывал о Северном, где он родился и вырос.
Оказывается, от Северного до Людинова - всего-навсего тридцать верст, но даже трудно представить, как они даются! Добираются по шесть-восемь часов, если, конечно, все хорошо да ладно. А зимой, когда застывает, ее сначала "гэтээской" укатывают, потом еще "ураганом" пройдутся, а следом уж и автобус посылают. Так пока дорогу-то укатывают - тягач, случается, по самые уши проваливается, тогда трактор посылают на выручку - и "сотки" садятся. Вот всем миром кое-как и спасаются... Прямо беда. А ранней весной или поздней осенью - все объездом. Тело-то, может, и довезешь, а уж за душу не ручаешься. Все может быть. Ни конному, ни пешему ни проходу, ни проезду, по колени ноги оттопаешь. А случись что - ткнуться некуда: по пути три деревушки, почти пустые, в каких домах старики да старухи даже часов на новое время не переводят, - нам, мол, спешить некуда, мы свое отжили, а время везде одинаково.
Так и живут, маются. А от старости только могила лечит - это еще не при нас писано. Но в этом году дорога еще держится, так напрямую можно идти все скорее да надежнее.
Раньше-то Северный райцентром был. Военкомат и милиция
Николай прислушался, затем кивнул уверенно:
– Машина из Людинова идет, больше неоткуда, ага, ага...
Прижавшись к оконному стеклу, я чувствовал, как сильнее и горестнее забилось сердце: из-за леса, воя, выползала машина. Громоздкая и темная, она упрямо двигалась к аэропорту, заваливаясь на каждом шагу в колеи и колдобины... Куда господь бог несет?..
Перед посадкой в самолет я, опустив монету, набрал номер телефона, по которому мне в свое время посоветовали звонить; не обмолвились, однако, ни словом о предстоящих трудностях. То ли забыли, то ли не нашли нужным. После шума и свиста послышались слабые гудки, следом далекий, пододеяльный голос ответил:
– Людиново слушает, говорите!
Назвавшись, я попросил сообщить дежурному, как меня учили, что скоро вылетаю, чтобы встретили.
– Сообщим!
– коротко заверили из таинственного Людинова, и связь разом оборвалась, точно ее и не было.
"Доброе начало - полдела откачало, - обрадовался я.
– Теперь держитесь, кончики, за середку!.."
И тотчас, подхватив сумку, - долог путь, да изъездлив!
– я простился с Николаем, глядевшим на меня необычайно сострадательно, и шагнул на улицу к машине. Заляпанная грязью дверка задергалась, задребезжала, потом со скрежетом открылась, и оттуда вылез, согнувшись, мужик в годах, широкоплечий и кривоногий. В бушлате и кирзовых сапогах.
– Поедем, что ли, - обронил он глухо.
– И так запозднились - в двух местах по самые мосты сели. Дорога, будь она неладна.
– Сам мрачный, да и смотрит не россыпью, а комом, но - спокойный. Таким как-то сразу веришь.
Машина шла тяжело, ухая в выбоины, которых было такое множество, что даже сам сопровождающий, Владлен Григорьев, только морщился устало...
По обеим сторонам дороги бесконечно тянулся черный лес; проехали небольшое кладбище, и Владлен Григорьев вполголоса рассказал, кивнув на краснорукого водителя, не имевшего ни бороды, ни усов, ни на голове волосов:
– Глухой, здесь такие и нужны... А на кладбище этом зэки горемычные лежат. Сгорели они, пятеро, разом - как и не жили. А дело такое. Переезжали из одного оцепления в другое, вагоны еще деревянные были. Да и дороги-то верст двадцать набиралось, не меньше. А это тебе не горшок со щами на ухвате передать. Да еще и гэсээм надо было отдельно перекинуть, а тут- зачем лишняя волокита!
– заодно к вагончику с людьми подцепили- и вперед. По пути-то, значит, кто-то из урок покурил, а чинарик и бросил в сторону, по привычке. Что люди, то и мы... Скоро и занялось. А деревянное - разом пыхнуло! Охрана повыскакивала, оцеплением встала, автоматами щелк-щелк - к бою готова! Веселое горе - солдатская жизнь!.. А в вагоне уж вовсю полыхает. Не жить, не быть. Мужики там орут, окна с решетками-то наконец высадили - да на волю рваться!