Вольный стрелок
Шрифт:
В общем, я не стала ничего предпринимать вчера, когда получила этот адрес, — зато сегодня-вышла из дома, собираясь навестить госпожу Соболеву.
Вышла ровно в час — справедливо рассудив, что днем она должна быть дома. Она же представитель так называемой элиты — значит, у нее ночной образ жизни. Всю ночь гуляет — а потом спит полдня, набираясь сил для очередного выхода в свет. И даже если госпожа Соболева — это если верить ее маме — пребывала в глубоком трауре, она тем более обязана была быть дома в два часа дня. Хотя я бы не слишком огорчилась, ее не застав, — и вернулась бы к ней попозже, часиков
Вычислить телефон и позвонить, бесспорно, было бы куда проще — но это был не тот случай, когда простое решение лучше сложного. Если она там не жила, мне вряд ли бы сообщили по телефону, как ее найти, даже если бы знали, — разговор тет-а-тет дал бы куда больше. Если она там жила, то тем более — потому что акулой модного бизнеса представиться я уже не могла, с журналисткой она вряд ли бы стала разговаривать, а остальные роли лучше было исполнять при очном общении. Так что я поехала — сказав себе, что даже если я никого не застану, попытка стоит того, чтобы потерять на нее полтора часа.
Тем более что мне было о чем подумать по пути — о том, кто она, кого я ищу, и какая она, и каково ей сейчас. О том, ищу я невиновную — или намеренную или невольную убийцу. Убитую горем девушку, влюбившуюся в богатого мужчину, который играл в ее жизни роль прекрасного принца, — или расчетливую девицу, сокрушающуюся по поводу потери сверхсостоятельного любовника, утешающую себя тем, что успела кое-что с него получить, и не сомневающуюся, что скоро найдет кого-то не менее богатого. Девицу, читавшую «Сенсацию» и боящуюся теперь, что и ее могут убрать, потому что она могла что-то видеть или слышать случайно, — или довольствовавшуюся версией о естественных причинах смерти любовника и знающую, что как партнерша покойного господина Улитина она никому не интересна.
Не то чтобы это имело ключевое значение — любая из них могла отказаться наотрез от беседы, и любую можно было попробовать развести на разговор, — но я пыталась просчитать все варианты. Чтобы потом, если мы все же встретимся, молниеносно принять решение, как вести себя с ней.
Так что время в дороге пролетело незаметно — несмотря на то что вместо тридцати минут я добиралась больше часа. В Крылатском я не ориентируюсь, и мне пришлось покрутиться, и дорогу узнавать, и искать подъезды к нужному мне дому.
А потом еще пришлось достаточно долго торчать у входа — на котором, естественно, оказался кодовый замок. И с улыбкой объяснять подозрительно косившейся на меня молодящейся старухе, что я ужасно рассеянная и вечно все забываю, вплоть до телефона своего жениха.
Зато теперь я была здесь. И стояла перед дверью, настраиваясь, собираясь с мыслями. И наконец нажала на кнопку — услышав через дверь изданное ею мелодичное пиликанье. А через минуту нажала еще раз — а потом еще. Почему-то с каждым мгновением все больше веря в то, что я не случайно приехала сюда именно в это время, — и усмехнувшись, когда послышалось что-то, напоминавшее шаги.
— Кто там? — Голос, раздавшийся из-за двери, принадлежал молодой девице — только я не знала, той ли, которая мне нужна. — Кто там?
— Ирина Александровна? — поинтересовалась
— А вы кто? — Не скажу, чтобы голос был подозрительным или напуганным — хотя тот факт, что мать не дала ее телефон, мог быть свидетельством того, что она чего-то боится. Он скорее усталым был, голос — словно я ее разбудила и она была этим недовольна, — и пустым. — Вы откуда?
— Я из юридического отдела «Бетта-банка», Вайнберг Наталья Львовна. — Я мысленно извинилась перед Ленькой за то, что взяла его фамилию и отчество — а перед Антоновой не стала, Наташек слишком много и в Москве, и в нашей редакции.
— В сейфе Андрея Дмитриевича обнаружились кое-какие бумаги, касающиеся вас…
Это очень деликатный разговор, не телефонный, и я…
Я заранее придумала эту версию. Решив, что единственный способ ее заинтересовать и заставить впустить меня в квартиру — это представиться сотрудницей банка. С намеком на то, что ей, возможно, может кое-что перепасть.
Потому что я не сомневалась, что она хоть немного, но корыстна — наверное, потому, что видела несколько снимков покойного, ну никак не походившего на плейбоя, который способен вскружить голову.
Наверное, это было нехорошо — напоминать ей о случившемся. Особенно в том случае, если она действительно непричастна к его смерти и переживает сейчас. И давать ей ложную надежду на получение денег тоже было нехорошо. Но журналист не должен задумываться над такими вопросами — а к тому же я не для собственного блага старалась, а для Улитина. Потому что я все равно за статью получу копейки и никаких изменений в моей карьере в связи с написанием данного материала не предвидится — а вот покойный заслуживает максимально объективного рассказа о нем. И того, чтобы виновник его смерти был обозначен хотя бы намеком.
За дверью молчали — обдумывали, видно, мои слова, не торопясь мне открывать. Возможно, рассматривая меня в глазок — для которого я изобразила на лице открытость и дружелюбие. С оттенком туповатости — дабы она не заподозрила, что я пришла сюда с какой-нибудь подлой целью типа оттяпывания у нее квартиры.
Все могло быть и хуже — она могла звонить сейчас кому-нибудь из «Бетта-банка», чтобы уточнить, есть ли у них такая сотрудница. Да, я специально выбрала для визита субботу — но ведь она должна была близко знать кого-то оттуда. Просто обязана была знать — хотя бы улитинскую секретаршу или какого-нибудь его помощника. Раз она тусовалась с ним везде, значит, неоднократно бывала и в банке, и на приемах всяких, и, может быть, у кого-то из банковского начальства в гостях — и она вполне могла сейчас набирать чей-нибудь домашний номер.
Но я не случайно намекнула ей на щекотливость вопроса — надеясь, что намек отобьет, у нее желание меня проверять. И теперь ждала, оправдаются ли мои расчеты.
Пауза затянулась —.но я продолжала улыбаться, ничем не показывая, что мне не нравится такой прием, демонстрируя, что я не сомневаюсь в том, что мне откроют. Думая, что говорить мне, наверное, больше ничего не надо — глупо нести ахинею через дверь, не видя ее лица, тем более что главное уже сказано. С глубоким удовлетворением слыша, как медленно поворачиваются замки — один, другой, потом третий.