Вольница
Шрифт:
И он так же порывисто и яростно убежал куда-то за будку.
А старичок невозмутимо продолжал убеждённо проповедовать ладным говорком.
— Весь этот день мы стояли между баржей и нашим пароходом и измучились от жары. Я видел, как приходили люди в белых халатах на соседнюю баржу и уводили под руки слабых и больных. На палубе мы лежали вповалку, и народ долго не мог успокоиться и заснуть: все были в тревоге и ждали прихода людей в белых халатах. Говорили, что они забирали всякого, кто валился с ног от голода и жажды или казался им нездоровым. Таких людей они называли «подозрительными». Я очень
— Ты, Настя, бодрись, не лежи, а то накроют и утащат. Все лежачие у них — подозрительные. Они уносят даже и здоровых, кого облюбуют. Тут нас будут томить две недели. Карантин называется. А по-моему, — морильня, мухоловка. Я ни за что в подозрительные не попаду: плясать и песни петь буду назло им. Нынче ещё два парохода пришли, из Баки и из Новопетровска. И на обоих — холерные. А сейчас с той баржи троих утащили. Все приплыли здоровые, а здесь холеру на них напустили…
Она оживлённо болтала и радостно волновалась: должно быть, она ещё переживала счастье возвращения в свой родной Камышин. К вечеру на нашу баржу пришли два человека в белых халатах. Один — толстенький, со стриженой чёрной бородкой, в очках, другой — с рыжими густыми усами, которые клочьями спускались к подбородку. У обоих глаза были опухшие и красные, словно они давно не спали. И шли они как-то рыхло, как будто у них болели ноги. За ними шли двое парней тоже в белых халатах и брызгали из насоса на палубу и на людей с их пожитками вонючей водой. Усатый человек строго кричал:
— Все на свои места! Не шататься по барже! Эй, кто тут лоцман, матросы! Гоните всех на место!
Человек в очках с бородкой — должно быть, доктор — устало проходил мимо сидящих людей и, поднимая руку кверху, недовольно приказывал:
— Встаньте! Все, все! Кто чем болен? Поноса нет! Рвоты нет?
Все люди послушно вставали и глядели на доктора. Мать нервно прижимала руки к груди и с ужасом в глазах ждала приближения этих двух призраков. Наташа стояла, заложив руки за спину, спокойная, ясная. Марийка, уткнув руки в бёдра, посмеивалась, притопывая ногами. Мужики и бабы одёргивались и испуганно озирались.
Доктор подошёл к нам и подозрительно посмотрел на маму. Он взял её руку, подумал и спросил вяло:
— Дрожишь-то чего? Не бойся — не съем. Откуда? С ватаги? Ну, народ там сильный, привычный ко всяким невзгодам. Только не нервничай: ослабнешь — худо будет.
Он остановился, оглядел толпу и нехотя проговорил:
— Кто из вас желает помочь нам? Людей у нас совсем мало, а больных много. Ни днём, ни ночью не отдыхаем. Мы вот с фельдшером и вот с этими санитарами на себе людей носим.
Наташа с готовностью отозвалась:
— Я пойду.
Доктор удивлённо поднял брови, поправил очки и недоверчиво спросил:
— Не шутишь?
— А чего мне шутить-то? Раз надо — надо. Всё одно без дела
Доктор подобрел и улыбнулся.
— Хорошая девушка. С нами пойдёшь.
Неожиданно Марийка шагнула к доктору и весело крикнула:
— Я тоже пойду вместе с Наташей.
Фельдшер подёргал свои усы, и в лице его промелькнуло что-то вроде улыбки.
— Эх, бабы!.. девчата наши!..
Мать дрожащим голосом виновато сказала:
— Я бы тоже пошла, да у меня вот сынок… Один останется.
Доктор отмахнулся.
— Семейных не надо.
Вместе с фельдшером они пошагали дальше, но их остановила толпа мужиков. Все эти ватажники были с других промыслов и держались поодаль от нас. Семейные и рабочие из нашей мужской казармы почему-то оказались на кормовой палубе. Доктор вскинул голову и строго спросил:
— Что угодно?
Наш тачковоз Макар, скрестив руки на груди, обличительно заговорил:
— Господин доктор, холерных у нас нет, зачем же ты нас пригнал сюда? Вот и из насоса каким-то тузлуком поливают. Это для какой надобности?
— Это — дезинфекция: она всякую заразу убивает.
— Какая же у нас, господин, зараза? Это у вас здесь зараза. Вы нарочно нас затащили, чтобы холеру напустить.
— Это какой негодяй сказал вам?
— Да все говорят. Вон на той барже тоже холерных не было, а сколь человек заболело! Ежели без харчей да без воды держите да людей морите, как же тут не подохнешь?.. Мы не согласны.
— А вы думаете, мне очень нужно держать вас здесь? — раздражительно закричал доктор. — Мне хоть сейчас плывите. Я только лечу, спасаю от болезней и смерти. Вас — тысячи, а нас только шесть человек. Поймите, всё — на наших плечах. А есть нечего, воды нет… я сам едва держусь на ногах. Что же я могу сделать, когда начальство ничего из Астрахани не присылает?
Макар с ехидной кротостью подсёк его:
— А гробики-то зачем везут? Пищи не представляют, водицу не везут, а гробики целыми штабелями привозят. Это чего же? Подыхай с голоду, гори от жажды, а вот вам — пожалуйте, и гробики!.. Ловко подделано! — И Макар торжествующе захихикал, переглядываясь с товарищами. Но хохоток его был такой угрожающий, что у меня заныло сердце.
Доктор, должно быть, тоже почувствовал угрозу в этом смехе Макара и подался к нему всем телом.
— Ты что же это, всех так мутишь?
А Макар, уверенный в поддержке друзей, с прежним наглым простодушием поправил доктора:
— Мне мутить нечего. Вы сами народ мутите. Харчей не даёте? Не даёте. Воды лишаете? Лишаете. А гробы для чего? Для мертвецов. Аль не правда, господин доктор?
Я видел, что доктору было трудно спорить с Макаром, и лицо его опечалилось, как у смертельно изнурённого человека.
— Хлопочу, хлопочу, ребята… — вздохнул он. — Требую. Но что я могу сделать с Астраханью, ежели я сам подчинённый, а здесь надрываюсь по целым суткам?
Макар совсем добил его:
— Оно, конечно… морить здоровых людей — дело не шуточное.
Лицо и шея доктора налились кровью.
— Ну, ты — отпетый прохвост. Настоящий разбойник.
— Нет, господин, мы тачки возим, с рыбой дело имеем. Это у вас тут душегубством занимаются.
Наташа с ожесточённым лицом решительно подошла к Макару и набросилась на него: