Волхв
Шрифт:
— Я запомню…
Странник восстановил пробой своей защиты, убрал из нее последствия последнего энергетического удара, дотянулся до далекого источника и насытил свою оболочку энергией. Теперь можно было не спешить. Он сумел защититься и от этого нападения. Тихомир еще раз тяжело вздохнул и снова отправился в тонкий мир, на этот раз направляясь по энергетическому следу, оставшемуся от последнего удара. Там он увидел человека, который по-прежнему тыкал тряпичную фигурку иглой и бил ножом, только теперь, когда энергия была почти на нуле, его магия не работала. Сейчас это была просто игра, в которую играют обычные люди. Сущность не мешала ему,
Вся разница между магом и обычным человеком, если не брать опыт и знания, только в энергии. Если переводить на обычный язык, то у колдуна в руках шокер на двадцать тысяч вольт, которым можно убить, а у обывателя обычная батарейка, которая может заставить гореть только слабую лампочку. Слабый энергетически человек может правильно проводить все древние обряды, шептать заклинания или завывать во весь голос, использовать весь арсенал магии, который придумало человечество, но у него ничего не получится просто потому, что просто не хватает сил. Темный маг был занят тем, что представлял его образ и бил иголкой, но у него ничего не получалось, потому что энергии у него не осталось, а сущность делиться с ним пока не собиралась.
«Вот и встретился нелюдью, — мрачно подумал Буров. До этого он только в старинных книгах читал о том, что такие бывают. По виду человек, а внутри нечто совсем другое, и души уже нет, вместо нее щупальца темной сущности. — Думал, никогда не придется, а вот он».
Тихомир открыл глаза и посмотрел на выцветшее синее небо. Шевелиться не хотелось. Совсем. Он был жив, и это нравилось, жаль только, что энергии и сил потерял изрядно. Это была неприятная битва, на которую он не напрашивался, но ему не оставили выбора. И самое неприятное было в том, что он узнал этого человека. Терминатор. Его бывший шеф — тот, кто отдал команду о ликвидации его группы. Все-таки нашел, теперь не отцепится, пока не убьет. Надо было в Лондон ехать…
Буров, кряхтя, встал на ноги, ухватившись за ветки куста. Почти сразу закружилась голова, пришлось какое-то время стоять, ждать, пока тело привыкнет. Легкий ветерок тронул его лицо, высушив пот, он вдохнул лесные запахи и понял, что все не так уж плохо. Затем тяжело зашагал к дому. Слабость и усталость никуда не ушли, они по-прежнему жили в нем, телу требовалось время, чтобы понять, что на самом деле ничего не случилось, ран нет, боли тоже.
Тихомир взял ведра и пошел таскать воду в баню. Потом разжег огонь, и долго сидел возле печки. Двигаться не хотелось, он просто смотрел на огонь, понемногу отходя от пережитого и возвращаясь к жизни. Когда почувствовал, что внутри что-то обмякло, и он способен жить дальше, то плеснул на раскаленные камни травяной настой, потом долго и с наслаждением парился, выбегая через каждые полчаса, чтобы искупаться в заводи. Пар и холодная вода привели его в норму, он добрался до избушки, выпил немного настойки и тут же заснул, но и тут ему не дали покоя.
— Объясни, волхв, — кто-то тормошил его, лишая отдыха, а он был нужен, ох как нужен. Все его тело было избито, внутренние органы ныли, и Тихомир понимал, что умирает. Вылечить столько повреждений было невозможно. — Сдохнешь же, никто и не поймет, за что сдох, как собака.
Буров открыл мутные глаза и огляделся, он лежал на гнилой соломе, над ним нависал потолок тюремной камеры, в сумрачной темноте он увидел наклонившегося над ним паренька, тот смотрел
— Не поймешь, — прохрипел Тихомир. — Дай воды, во рту сухо.
— На, — парнишка подал глиняный черепок, наполненный мутной водой. Буров выпил, и ему на мгновение стало легче, потом боль с новой силой стала вгрызаться в его тело. — Ты видишь, я тебе помогаю. И ты мне помоги, облегчи душу.
— Я плохого не творил, зачем мне ее облегчать? — тяжело выговорил Тихомир. — Она у меня и без того легкая, почти невесомая.
— Ну как же ты не сделал ничего плохого? — деланно удивился парень. — А преступников лечил просто так что ли? Воров, разбойников, душегубцев разных, побирушек выхаживал, девкам вольного поведения помогал…
— Все эти люди преступники перед князем, а не перед богом, — тяжело проговорил Буров, загоняя боль внутрь. Он чувствовал, что смерть уже где-то рядом. — И не все виноваты в том, что им приписывают, у некоторых души чистые, вот их и лечил…
— Говорят, что они с тобой расплачивались золотом и драгоценными каменьями, — глядя ему в глаза, проговорил паренек. — Мы их спрашивали, а они нам ничего не сказали, хоть визжали от боли, да ходили под себя. Так может ты, волхв, скажешь, где богатство это спрятано? Облегчи свою участь, все равно же сдохнешь. Зачем золото мертвому?
— Так вот за что вы меня так люто избивали, — спросил Тихомир. — Вот почему кожу со спины сдирали, и кости ломали?
— Ага, — согласился парень. — Работа такая, а князю деньги нужны на войну новую, вот он их и забирает от тех бояр, которым не доверяет, кто смуту сеет. А ты случайно попался, но все равно пригодился, мы же не зря тебя по камерам водили, у нас свой интерес имеется. Ты же понимаешь, что нам золото нужно и каменья, князь нас за них наградит…
— Теперь понимаю, за что мы меня убивали…
— Ну раз понимаешь, то рассказывай, — проговорил парень. — Хочешь еще воды?
— Не говорили они мне ничего о злате, — вздохнул Буров, и закашлялся кровью. — Я же их не за деньги лечил, а по доброте. Да и откуда от побирушек, калик и девиц золото возьмется? Да ты не поверишь мне…
— Не поверю, тут ты прав, — покивал паренек. — Да и доброты нет на свете, это все прикидываются будто добрые и смиренные, а сами свои замыслы имеют. Я же знаю, много народа здесь повидал. Так что давай, волхв, рассказывай, а то скоро дядька мой вернется с трапезной и продолжим дальше тебя мучить. Пусть побирушки да девки золота не имели, а тати и разбойники? Их то ты тоже от хвори избавлял. Лучше расскажи по-хорошему, поверь во много раз больнее, когда по одному и тому же месту снова железом раскаленным проходят. Помрешь ведь в муке великой и долгой…
— Дурак ты парень, — выдохнул Тихомир. — Боль для волхва пустяк, и не такое терпим, пока учимся, да и своя боль не тяжела, трудна боль дитя умирающего, когда ему помочь не можешь, когда тоска грудь рвет, а сделать ничего не удается. А свою боль потерпим, не страшно. И правду тебе говорю, не вещали мне ничего люди о спрятанном злате и каменьях, хлебом кормили, это было, иногда репой, да редькой, а вот золотом не расплачивались, да и зачем мне оно? Я волхв, мне деньги ни к чему…
— Я тебе верю, улыбнулся паренек. — А вот дядька не поверит, он никому не верит, только мертвым доверяет, да и то не всегда.