Волхв
Шрифт:
— Откровенность за откровенность. Мне одному тоже страшно.
Тут мы смолкли, но разговор наш продолжался; затем Жюли взяла меня за руку и потянула наверх. Мы очутились у комнаты, где я устраивал обыск три дня назад. У порога она замешкалась, стушевалась, смеясь над собственной нерешительностью, но и гордясь ею.
— Повтори, что я сказала в воскресенье.
— С тех пор, как с тобой познакомился, я и думать забыл, как было с другими.
Потупилась.
— Дальше чары бессильны.
— Я всегда знал, что мы с тобой не кто-нибудь,
Ее губы тронула усмешка, точно эту параллель она совсем упустила из виду; окинула меня внимательным взглядом, как если бы собиралась ответить, но потом передумала. Отворила дверь; мы вошли. У кровати горит лампа, ставни закрыты. Постель не прибрана: верхняя простыня и покрывало с народным орнаментом откинуты прочь, подушка измята; на столике раскрыт стихотворный сборник с длинными, четкими лесенками строк; раковина морского ушка приспособлена под пепельницу. Мы немного растерялись — так часто бывает, когда настает давным-давно предвкушаемый тобою миг. Волосы Жюли рассыпались по плечам, белая сорочка доходила почти до щиколоток. Она озиралась вокруг так, словно видела знакомые вещи вчуже, моими глазами, словно боялась, что патриархальная простота обстановки оттолкнет меня; даже передернулась стыдливо. Я улыбнулся, но скованность овладела и мною: субстанция наших отношений переродилась, отторгла уловки, уклончивость, фальшь — все, что Жюли сейчас назвала чарами. Дико, но в какой-то миг я ощутил непостижимую тоску по утраченному раю обмана; мы вкусили от древа, мы отлучены.
Но благосклонная стихия спешила к нам на помощь. За окном сверкнула молния. Лампа мигнула, погасла. Кромешная тьма накрыла нас с головой. Сверху мгновенно ударил оглушительный громовый раскат. Отголоски еще не смолкли в холмах за деревней, а Жюли уже билась в моих объятиях, мы уже жадно пили поцелуи друг друга. Еще молния, еще удар, громче и ближе прежнего. Она вздрогнула, прильнула ко мне, как маленькая. Я поцеловал ее макушку, погладил по спине, шепнул:
— Давай я тебя раздену, уложу, укрою.
— Подержи меня немножко на коленках. А то мурашки по коже.
Потащила сквозь тьму к стулу у изголовья кровати. Я сел, она забралась мне на колени, и мы опять поцеловались. Жюли примостилась поудобней, нащупала мою левую ладонь и переплела пальцы с моими.
— Расскажи про свою подружку. Как все было взаправду. Я повторил все, о чем только что поведал ее сестре.
— Я не собирался ехать к ней на свидание. Но Морис уж больно меня достал. Да и ты тоже. Я должен был хоть как-то развеяться.
— Ты говорил с ней обо мне?
— Сказал только, что на острове встретил другую.
— Расстроилась она?
— В том-то и загвоздка. Если б расстроилась. Если б хоть на миг ослабила контроль.
Ласковое пожатие.
— Ты не захотел ее, нет?
— Мне стало жаль ее. Но внешне она не слишком убивалась.
— Это не ответ.
Я усмехнулся во тьму: состраданье всегда не в ладах с женским любопытством.
— Проклинал себя, что теряю
— Бедненькая. Представляю теперь, каково ей пришлось.
— Она не ты. Ей все было до фонаря. И в первую очередь все, что имело отношение к мужикам.
— Но ты-то ведь не был ей до фонаря. Раз она это сделала.
Я отмел это возражение.
— По-моему, я ей просто под руку подвернулся, Жюли.
У нее все шло наперекосяк, а я сыграл роль козла отпущения. Как говорится, последняя капля.
— Чем же вы в Афинах занимались?
— Город осматривали. Сходили в ресторан. Потолковали по душам. Наклюкались. Нет, правда, все было в рамках. Со стороны.
Нежно впилась ногтями в тыльную сторону моей ладони.
— Признайся, вы переспали.
— А если б и переспали, ты бы обиделась?
Я почувствовал, что она мотает головой.
— Нет. Я того и заслуживала. Я бы все поняла. — Поднесла мою руку к губам, поцеловала. — Скажи: да или нет?
— Почему это тебя так волнует?
— Потому что я тебя почти не знаю.
Я глубоко вздохнул.
— Может, и надо было переспать. Глядишь, в живых бы осталась.
Притихла, чмокнула меня в щеку.
— Просто хотела выяснить, с кем собираюсь провести ночь: с толстокожим носорогом или с падшим ангелом.
— Есть только один способ узнать это наверняка.
— Думаешь?
Опять мимолетный поцелуй; она осторожно высвободилась и скользнула куда-то вдоль края кровати. В комнате было слишком темно, чтоб различить, куда именно. Но вот в щелях ставен полыхнул небесный огонь. В его скоротечном сиянии я увидел, что Жюли у кассоне, стягивает сорочку через голову. Послышался шорох — она ощупью пробиралась назад; хряпанье грома, ее испуганный выдох. Я вытянул руку, перехватил ладонь Жюли и водворил, нагую, обратно на колени.
Изнанка губ под моими губами, рельеф тела под пальцами: грудь, утлый живот, шерстяной клинышек, бедра. Десять бы рук, а не две… покорись же, сдайся, раскройся передо мною. Вывернулась, привстала, перебросила ногу, сжала пятками мои икры и принялась расстегивать пуговицы рубашки. При свете сполоха я рассмотрел ее лицо — серьезное, сосредоточенное, как у ребенка, раздевающего куклу. Содрала рубашку вместе с курткой, кинула на пол. Обхватила меня за шею, сцепила ладони замком, как тогда, в ночной воде Муцы; чуть откинулась назад.
— В жизни ничего красивей тебя не видала.
— Ты ж меня и не видишь.
— Чувствую.
Нагнувшись, я поцеловал ее грудь, потом притянул к себе и снова отыскал губы. Духи ее обладали необычным ароматом, мускусным с примесью апельсинового, — так пахнет весенний первоцвет; запах оттенял и чувственность, и неискушенность Жюли, в нем смешивались жгучая плотская жажда и дрожь души, наугад постигающей, чего я жду от нее, и готовой отозваться точь-в-точь: трепетом, изнеможением, последним серьезом. Она с натугой, будто выбившись из сил, отвернула лицо. Отдышалась, шепнула: