Волгины
Шрифт:
Над головой уже ширился низкий стонущий гул. У переправы на той стороне Днепра слабо застучали зенитки.
— Так и есть. Начали с авиации! — крикнул Гармаш, направляя в небо бинокль. — Не меньше двадцати штук. Гляди, комиссар!
Алексей поднял голову. Одномоторные пикирующие «юнкерсы», с неубирающимися шасси, похожими на выпущенные ястребиные когти, заходили со стороны Днепра, с солнечной стороны, чтобы удобнее было высыпать на переправу и на участок батальона весь свой груз. Часть их, не обращая внимания на зенитные разрывы, уже делала заход на
— Ну, комиссар, коли выдюжим, — честь нам и слава, — сказал Гармаш и тут же забушевал: — Ты вот говорил, что твой братуха — истребитель. Где же он, сопляк, извини меня, болтается? — Гармаш погрозил небу кулаком. — Эх, сейчас хотя бы троечку наших тупоносиков. Мы бы всыпали гитлерякам жару…
Алексей молча кусал губы. Он тоже в эти дни не раз с обидой вспоминал о брате. В его воображении Виктор как бы олицетворял собой всю советскую авиацию. О том, что Виктор мог сражаться на другом, не менее ответственном участке, что на фронте в тысячи километров были десятки и сотни таких же важных направлений, нуждающихся в защите авиацией, — он в такой момент почему-то не думал.
И тут случилось то самое, о чем только что говорил Гармаш: в самую гущу бомбардировщиков ворвалась неизвестно откуда появившаяся шестерка советских «ястребков» и в две-три секунды разметала вражеский строй. Правда, один «ястребок» тут же вспыхнул, как сухой лист, и упал за Днепр, но остальные упрямо вились вокруг «юнкерсов», и было слышно, как наперебой рокотали в небе пулеметы. Советские летчики бросались на «юнкерсов» с исступленной отвагой, и это видели все на высотке. Азарт воздушной битвы передался и пехотинцам. Прошло еще несколько секунд, и один «юнкерс» отделился от общей стаи и, быстро снижаясь, выпуская темноватый дымный хвост, потянул на запад. Хор ликующих криков прокатился по окопам батальона.
Алексей тоже что-то кричал, размахивая руками. Из глаз его текли радостные слезы. Бойцы приободрились.
— Голубчики! Соколики! Дайте же жару проклятым фашистам! — слышалось в окопах. — Нажми, нажми! Клюй же его, гада, в хвост!
Когда звено «юнкерсов» все-таки прорвалось к переднему краю, все чувствовали себя спокойно, и никто не сдвинулся с места. Только несколько молодых бойцов из третьей роты при виде пикирующих «юнкерсов» кинулись было бежать, но их во-время остановил капитан Гармаш, заставил залечь. Бомбежка немцам не удалась: только небольшая часть бомб упала на позиции, остальные — в Днепр или на дорогу.
Когда Алексей пришел в третью роту, там бойцы уже приготовились к отражению танковой атаки. Все пехотинцы, за исключением тяжело раненных, отправленных на левый берег, были на своих местах.
Капитан Гармаш нервно ходил по окопу и грозил:
— Я вам покажу, драполазы чертовы!
Бойцы опасливо косились на своего «цыгана». Нескладно высокий Пичугин стоял тут же с злым, пожелтевшим лицом. По его глазам Алексей сразу заметил: угрозы капитана только портили дело. Из лощины надвигался железный рокот, и по окопам пронеслось зловещее: «Танки… танки!..»
Алексей
— Ведь это же смешно, комбат.
— Почему?
— Брось, говорю, ребячество. Кому ты грозишь! Разве наших людей этимв бой зовут!?
Капитан окинул комиссара недоумевающе-презрительным взглядом.
— Уговаривать будешь? Беседу проводить? — недобро сощурился он. — Так ты опоздал. Они уже идут, слышишь?
Танки действительно приближались. На левом фланге, прикрывавшем выход на дорогу, надсадно и часто загромыхали полковые пушки.
— Погляжу, какими словами ты будешь теперь увещевать трусов! — злобно крикнул Гармаш.
— А разве у нас много таких, которых надо увещевать? — просто спросил Алексей и, увидев всегда веселого, напуганного бомбежкой бойца Шурупова, стоявшего у бруствера и приспосабливавшего гранаты, подошел к нему, положил на плечо руку:
— Ну что, Шурупов? Страшно, а?
Шурупов смущенно опустил руки, доверчиво улыбнулся:
— Я танков не боюсь, товарищ комиссар, а вот самолетов… Ведь ты их в небе не поймаешь!..
— Ну, поймать можно. Нужно только не бегать, а вести по самолетам огонь из всех видов оружия, — сказал Алексей.
…Бой с танками разгорался. Алексей перешел на позицию первой роты. Первое, что он увидел там, — это могучую медвежью фигуру Гомонова. Он стоял, нагнувшись к брустверу, широко расставив толстые, обрубковатые ноги, и держал наготове счетверенную связку гранат. Но с этого момента все перепуталось в сознании Алексея, и он уже не мог следить за молниеносно сменявшимися перед его глазами картинами боя.
…………………………………………………………………………………
Ровно в восемь часов батальону Гармаша было приказано отходить. Оглохший и наглотавшийся пыли, в изодранной до пояса гимнастерке, Алексей полз по колючей, высушенной солнцем траве к Днепру и изредка останавливался, чтобы выпустить из автомата в перебегающие по полю грязновато-серые согнутые фигурки короткую очередь. Прорвавшиеся через рубеж танки ревели где-то слева; там, захлебываясь, лязгали раз за разом полковые пушки, где-то вблизи полоскал огнем станковый пулемет. Это работали Дудников и Хижняк, не пуская немецких автоматчиков на дорогу, — немало они покосили их в тот день, и фашистские офицеры, обрушивая на хорошо замаскированную пулеметную точку целый обвал мин и снарядов, бесились от ярости.
Все смешалось вокруг Алексея — вздыбленная земля, тела убитых, кровь раненых, громкие выкрики, рев моторов, взрывы бросаемых под гусеницы танков гранат, хриплая команда командиров; все так быстро мелькало перед ним, как бы громоздясь друг на друга, что Алексей весь отдался одному потоку, который увлекал его куда-то назад, к переправе.
Он только изредка видел рядом с собой то Пичугина, то Шурупова, то Гомонова, то капитана Гармаша, а однажды перед ним промелькнули лица Ивана Дудникова и Миколы. Они торопливо устанавливали за кустом в свежей воронке свой раскалившийся «максим».