Волгины
Шрифт:
— Товарищ гвардии подполковник, вас ищут!
— Кто ищет?
— Ваш брат.
— Какой брат? — сразу не понял Алексей.
— Ваш родной брат. Летчик! Герой Советского Союза! Вон там в клубе, ходит, вас спрашивает.
— Вы не ошиблись, капитан? — спросил Алексей, а у самого уже учащенно забилось сердце, и еще не совсем уверенная мысль, что это он, Виктор, его брат, которого он не видел более двух лет, сразу вытеснила все остальное.
Не видя перед собой других лиц, Алексей кинулся сначала в клуб. Там ему сказали, что какой-то старший
Алексей вышел из гудевшего голосами клуба, метнулся к воротам, затем к скамейкам под липы. За ним с таким же растерянным лицом неотступно ходил Глагольев.
— Товарищ подполковник, я его только что видел. Такой симпатичный блондин… Какая приятная неожиданность! — приговаривал он, как будто не к Алексею, а к нему приехал долгожданный брат.
Алексей направился к самой дальней скамейке и вдруг увидел рослого, показавшегося ему пожилым, летчика. Он сидел под деревом, все время нетерпеливо поглядывая в сторону парадного входа в клуб.
Издали Алексей еще не мог видеть лица Виктора. Он видел только блестевшую на его груди Золотую Звезду, но по манере круто поднимать плечи Алексей сразу узнал брата. Он окликнул его так, как часто окликал, когда они были еще мальчиками:
— Витюшка!
Виктор вскочил и нерешительно пошел навстречу Алексею и Глагольеву. Он все еще как будто сомневался, что подходивший к нему подполковник с гвардейским значком на груди — его брат.
Алексей молча протянул руки. Братья стремительно кинулись друг к другу.
— Вот так встреча! — не переставал удивляться Алексей, когда оба они немного пришли в себя. — Я знал, что ты едешь на фронт, но куда — не знал. Давно приехал?
— Недавно. Здесь, в городке, наш склад. Сейчас еду опять в полк. Я прослышал про слет, расспросил — сказали: начполит тут… Вот и нашел…
Что-то большое, горячее теснило горло Алексея. Родные, материнские, только более холодные, с суховатым блеском глаза смотрели на него. И этот неизгладимый шрам на левом виске от камня, пущенного каким-то озорником из рогатки… Виктор был похож на мать и всегда был ее любимцем. Он почему-то казался ей самым слабым из всех. Все семейное, давнее и незабываемое, сразу вспомнилось Алексею.
— Танюшка воюет? — спросил Виктор.
— Воюет. Оставил ее в санвзводе. Не было сил удержать в медсанбате.
— А ты постарел, Алеша, виски-то побелели.
— Ты тоже вытянулся… Возмужал. Совсем закалился. Советским ассом стал.
— Шутишь? Горел. Таранил одного гада. После этого еле поднялся. Очень горевал, когда узнал о Кате, — неосторожно коснулся старой раны Виктор.
— Не вспоминай. Далеко еще идти до ее могилы.
— Доберемся. Авиации, техники у нас теперь хватит. А какие самолеты, Алешка! Какие машины! Стрела! Огонь! — Виктор приглушил голос, — Ну, а сынок как? Тоже неизвестно где?
— Пропал, наверное… Ведь это же пылинка в таком вихре.
— А может, и не пропал? — как бы нарочно мучая и напоминая о непоправимом, спрашивал Виктор. — Я им уже дал за
— Как там дома? — напомнил Алексей. — Как старик? Павло?
Виктор, как будто не слышал вопроса, достал папиросу, зажег ее не сразу, сломав несколько спичек. Повидимому, его сейчас занимало только одно — искусство воздушной войны.
— Я теперь подучился воевать, знаешь? Редко какой вырывается. Встречу в воздухе — не выпускаю живьем. Понятно? Недавно под Курском дрался — троих свалил за один бой. Неплохо, а?
Алексей смотрел на ожесточенно дергавшиеся пухловатые губы брата, на леденистый блеск в глазах, думал: «Да, это пройдет не скоро. Этого не потушишь сразу». И в нем самом под влиянием снова нахлынувших воспоминаний, всего виденного и слышанного на путях войны, опять начинала закипать на время притихшая, ничем не утолимая боль. И все мечты о том времени, когда, как солнце из тучи, выглянет сияющий лик мира, показались Алексею сейчас более чем когда-либо преждевременными.
— Я имнаверстаю упущенное за полтора года, — угрожающе проговорил Виктор, нервно докуривая папиросу. — Я имвсе подсчитаю.
Алексей сказал:
— Скоро будут большие бои. Там и покажешь себя.
— Да. Все говорят о предстоящих боях, — кивнул Виктор. — По всему видать. Авиация их сильно оживилась. Тебе, как начальнику политотдела, наверное, больше известно, что будет.
— Кое-что знаю, — неопределенно ответил Алексей и положил руку на плечо брата. — Эх, Витька! Когда мы кончим эту страшную мучительную работу?
— Теперь уже скоро, Алеша. Я это по всему вижу. Нельзя долго тянуть с этим делом.
— А мы и не собираемся тянуть, — сказал Алексей. — Нельзя непрерывно в течение многих лет тратить столько человеческих жизней, разбрасывать столько металла, сжигать столько горючего. Я однажды под Сталинградом из любопытства собрал на десяти квадратных метрах более семидесяти осколков — это килограммов сорок металла. Представь: сколько его выкинули только в одном Сталинграде! Для американских и английских капиталистов это даже хорошо. Каждый килограмм металла, израсходованный ими на войне, для них прибыль, а для нас… Не об этом мы мечтали до войны. Вот сейчас на слете выступали бойцы, и у каждого в глазах одно: скорей бы, скорей кончать!
— Вот и я тороплюсь… — Виктор встал. — Надо ехать. Ждет машина. Ты куда?
— Я в дивизию. Не по пути? Мог бы подвезти.
— Нет. У нас своя. До свидания, Алеша! Будь жив. Мы кочуем. Нас скоро не поймаешь. Может, теперь долго не увидимся.
— На всякий случай дай координаты, — попросил Алексей. Братья вынули планшеты.
— Пока вот здесь, — показал на карту Виктор.
— Далеконько.
— Ничего. Почаще будешь вспоминать — найдешь. А если бои начнутся, увидишь над собой, подумай: может, это буду я, — усмехнулся Виктор.