Волгины
Шрифт:
— Надо сделать так, — с увлечением говорил совсем юный пухлощекий связист, когда Алексей спустился в землянку, — чтобы и немцы могли услышать. Чтобы погромче было. Пускай слушают, какой у нас праздник и что такое наша Москва, которую они хотели одним махом забрать. Пусть знают, какая у нас сила!
— Так и сделаем. Мы их завтра оглушим, — мрачно пообещал Фильков.
— Сейчас будете тянуть кабель? — осведомился Алексей и взглянул на часы.
— Сейчас, товарищ гвардии майор! — деловито ответил связист постарше, с погонами сержанта.
— У вас все готово?
—
— Старайтесь только без шуму, чтобы вас не обстреляли..
— Будьте уверены, — солидно ответил связист.
— Двигайте. Чтобы к полуночи все было готово.
— Будет исполнено, товарищ гвардии майор.
В землянке горела все та же сохраненная Фильковым лампа на высоком бронзовом цоколе под тюльпановидным абажуром, освещая нарядно убранные зелеными ветками стены землянки, оживленные лица бойцов.
Саша Мелентьев, заметно возмужавший, усвоивший уверенные манеры фронтовика-офицера и одетый так же, как и Гармаш, в новую легкую гимнастерку и брюки, сияя голубыми глазами, кивнув на связистов, стал рассказывать:
— Товарищ майор, ребята-то что придумали… Архипов на фанерном листе нарисовал карикатуру на Гитлера и прикрепил к палке. Как только немцы начнут вести пулеметный огонь, бойцы портрет и выставят, а фашисты, глядя на своего фюрера, в один момент прекращают стрельбу. Так проходило несколько раз, а потом, видать, им это надоело, или портрет им не понравился — уж больно издевательски нарисован, — ну, и шпарят теперь по Адольфу из всех пулеметов. Изрешетили напропалую, живого места не осталось.
Связисты засмеялись.
— Зачем же вы немцев дразните?! — улыбнулся Алексей.
— А мы, товарищ гвардии майор, чтобы проверить, — сдерживая распиравший его смех, ответил пухлощекий, с белым пушком на губе Архипов. — Как они своего фюрера, уважают или нет. Получается, что не особенно…
И связисты засмеялись еще громче.
Алексей накинул на плечи плащпалатку, взял поданный Фильковым автомат и, пригласив с собой Сашу Мелентьева, вышел из землянки.
Санвзвод располагался в полукилометре от штаба батальона, в лесной пади.
Как только Алексей и Саша Мелентьев вошли в лес, сильный запах березового сока и чуть внятный аромат скрытых в прошлогодней листве ландышей окутал их. Присутствие чего-то прекрасного, вечного и неодолимого никаким врагом чувствовалось здесь особенно сильно.
В лесу было очень тихо. Совершенно неподвижно стояли стройные красавицы-березы. Сквозь их еще прозрачные кроны просвечивали крупные теплые звезды, горевшие каким-то необычным, зеленоватым праздничным светом. Откуда-то из чащи были слышны трепыханье крыльев, посвистывание и чулюканье неизвестной птицы.
Алексей и Саша на какое-то время забыли, что они вблизи переднего края, что тишина леса каждое мгновение может нарушиться противным свистом и грохотом внезапного артналета.
Саша Мелентьев, по давней своей привычке примерявший все явления жизни к тому, что он знал из литературы, сравнивал этот весенний вечер в лесу с известным описанием такого же вечера
«Вот и тогда, когда Левин и Стива Облонский стояли в лесу на тяге, лес был такой же, — думал Саша, чувствуя под ногами мягкую удобную тропинку и вдыхая всей грудью ароматный воздух. — Только было это раньше, когда местами еще лежал снег, и, кажется, Левин подумал тогда: „Слышно и видно, как трава растет!“»
И Саша Мелентьев, немного поотстав от Алексея, тоже остановился и прислушался: неясное потрескивание и шорох прошлогодней опавшей листвы донеслись до его слуха, и он подумал: «В самом деле слышно. И этот запах такой же, наверное, как тогда, и такие же звезды!»
И гордость за то, что он живет на той самой земле, на которой жили все великие люди земли русской, и за то, что он сам и весь народ были ее хозяевами и боролись за нее, заполнила все его существо. Он почувствовал, что готов умереть, защищая эту землю, этот лес, эту красивую падь…
Саша Мелентьев догнал Алексея, и они пошли рядом, молча, каждый погруженный в свои мысли.
Алексей думал в эту минуту о том растущем с каждым днем влечении к военфельдшеру Нине Метелиной, с которым он все время боролся и не мог победить.
Он тщательно скрывал свое чувство от всех и хотел бы скрыть от самого себя, если бы это было возможно. Разум говорил ему, что любовная связь с женщиной здесь, в фронтовой обстановке, на виду у подчиненных, является чем-то безнравственным и недостойным воина-коммуниста. Все время он убеждал себя, что это не что иное, как потеря моральной чистоты, столь обязательной в условиях всякой тяжелой борьбы, когда многие тысячи людей терпят неслыханные лишения и бедствия.
Влечению к Нине вначале мешали также и воспоминания о Кето.
Алексей рисовал себе покойную жену такой, какой видел в последний раз, накануне ужасного воскресенья, там, недалеко от границы, — красивой, светлой, с ясными живыми чертами, и тоска, гнев и ярость против виновников ее гибели вновь овладевали им…
Но воспоминания эти, жгучие, непереносимые вначале, теперь все реже посещали его.
Гнет сваливался с его души сам собой… Наступала весна, сияло солнце, звенели на разные голоса хлопотливые птицы, устраивая свои гнезда, росли травы, невольно улыбались солнцу люди, и Алексей, наряду со всеми, забыв о том, что вблизи лежал фронт и всюду бродила смерть, чувствовал то же самое, что и все… Он понял, что не к мертвому, пусть самому дорогому когда-то, стремилась его душа, а к живому… Этому стремлению не хватало сил противиться.
Незаметно возникшее чувство к хорошей женщине вызывало в нем пока еще неуверенную, глубоко затаенную стыдливую радость. Он скрывал ее, мучился сомнениями и угрызениями совести перед памятью жены, а радость росла и росла в его душе с каждым днем.
Сейчас он поймал себя на мысли, что идет в санвзвод не только потому, что там надо было провести торжественное собрание, но и затем, чтобы лишний раз повидать Нину. Он давно понял, что все чаще искал повода для таких, как будто независящих от него, нечаянных встреч.