Волчья тень
Шрифт:
Картинка со второй карты. При моем появлении вороны взлетают в воздух, а вот стая волков только отступает от туши, садится и встречает меня спокойными оценивающими взглядами. Теперь их добыча видна мне целиком. Они загнали не лошадь – единорога.
Сперва я принял волков за родственников, но мертвый единорог доказывает, что я ошибся. Народ не охотится на таких созданий, как бы мы ни были голодны. И мы никогда не убиваем ради забавы, как эти. Они не едят мясо, просто рвут тело клыками. Главное для них – загнать и убить.
Теперь я понимаю, кто
Бывает, человек даже не помнит, что он делает во сне. Но это не мешает ему переходить границу. Почти все спящие за ночь несколько раз попадают в манидо-аки и обратно, но они не распоряжаются собой и не умеют выбирать, кем им быть и что делать. Для них это все равно что сон. Но время от времени попадаются и такие, как эта волчица: они обретают постоянный облик и могут собрать стаю. Вероятно, ей просто нравится причинять боль. В Мире Как Он Есть она этим заниматься не смеет, зато берет свое здесь. Созывает к себе других спящих и вместе с ними загоняет создания тайны ради их крови.
Они думают, что видят сон, но это не оправдание. Это не дает им права так поступать. Потому что для единорогов и других существ, на которых они охотятся, этот мир настоящий. Они здесь умирают.
Но я отдаю волчице должное: она не труслива. Она отходит от трупа единорога и на прямых лапах идет ко мне. Ее морда измазана кровью, а в глазах – вызов. Остальные волки полукругом выстраиваются за ее спиной.
Я не знаю, что у нее на уме, и просто качаю головой.
Бедная страна снов! Мало того, что эти дряни убили создание древней тайны, считая его обычным зверем, так они еще наскакивают на меня. Это же надо быть слепым, тупым или совсем уж отпетым! Правда, голова у меня собачья, но одет-то я по-человечески и хожу не на четырех ногах. Завалить меня – уже не браконьерство, а убийство.
Только я им не дитя тайны, по невинности своей готовое бежать, пока хватает дыхания. Они еще не знают, с кем связались, а я как раз достаточно разозлился, чтобы всерьез их покалечить. Проучить, как следует, а потом закрыть двери у них в головах, через которые они проходят в этот мир.
Впрочем, напасть они не успевают, потому что на поляне показывается новое лицо, и лицо это мне знакомо.
Это Джек Вертопрах. Высокий и тощий, в джинсах, ковбойских сапогах и курточке из оленьей кожи. На плечи, как и я, напялил собачью голову, а поверх еще – широкую плоскую шляпу цвета воронова крыла, с кожаной лентой, расшитой бирюзой и серебром. Пара длинных черных кос свисает ему на грудь и подпрыгивает при ходьбе.
У нас с Вертопрахом немало общего. Если достаточно высоко забраться по фамильному дереву, обнаружится, что мы родня по собачьей линии. Иногда мне бывает не по себе при мысли, как часто мои предки роднились с псовыми – учитывая, что по другой линии мы наполовину врановые. Но так или иначе, мы с Джеком – сколько-то-юродные братья и временами
Стая застывает на месте. Волчица-вожак с появлением второго противника заметно присмирела.
– О Иисусе, – бормочет Джек при виде мертвого единорога. – Зачем вы это сделали?
Похоже, что волчица прежде не сталкивалась ни с кем из Народа, – во всяком случае, мешанина обличий, которую устроили мы с Джеком, сбивает ее с толку.
– Лучше исчезни, – советует ей Джек в ответ на глухое рычание. – Не то я сдеру с тебя шкуру и подотру ею задницу.
Он показывает зубы, и стая бросается наутек. Мы остаемся вдвоем и вслушиваемся, пробуем на вкус ветер. Нет, зайти сзади не решились.
Я думаю о той волчице. Чем-то она меня зацепила, что-то вертится в памяти. А потом исчезает, когда Джек заговаривает со мной.
– Привет, Шалый Пес, – говорит он. – Или тебе больше нравится Костяшка?
Продолжая болтать, он подходит к трупу. Нагибается, закрывает зверю глаза, гладит окровавленный бок. Заглянув к нему в глаза, волки дважды подумали бы, прежде чем снова выйти на охоту в стране снов.
– Ты же сам знаешь, – отзываюсь я, – люди придумывают нам имена, но мы и без имен знаем, кто мы такие.
Я достаю кисет, сворачиваю пару самокруток и протягиваю одну ему. Он отходит от мертвого и выуживает из кармана затейливую зажигалку «Зиппо».
– У Коди в карты выиграл, – объясняет он, перехватив мой взгляд, и ухмыляется: – Ты же знаешь Коди. У него все карты на лбу написаны.
Он подносит мне огонь и закуривает сам.
– Давненько не виделись, – добавляет он, выпустив струйку голубого дыма. – По-моему, ты не забирался так далеко в манидо-аки с тех самых пор, как мы с кукурузными сестричками охотились на водяных.
– Занят был.
– Все открываешь людям двери?
– Одним открываю, другим закрываю. Кому что нужно.
Джек качает головой:
– Ну никак не пойму всех этих идей насчет призвания. Верно, это в тебе воронья кровь говорит.
– Наверняка, – улыбаюсь я. – Ты куда направлялся?
– В заведение Харли-парохода. Положил глаз на девчонку-пуму, которая у него за стойкой работает.
– Смотри, ты ей на один зуб.
– Еще чего! Ри от меня без ума. А у тебя как с ней?
– По мне, лучше оставаться друзьями, – сообщаю ему я. Он хохочет, но тут я добавляю: – Я искал Но-комис. Ты ее не встречал? Думаю, она сейчас с бизонами, но где – не знаю.
Я описываю ему картинку третьей карты – отражение луны в озере на горной вершине. В последнее время Нокомис держалась равнин: кочевала по затерянному следу с духами бизонов, убитых европейцами. Может, она и сейчас с ними. Она всегда там, где печаль и боль, – несет в ладонях исцеление и утешение – в глазах.
– Нынче она не оборачивается Белой Бизонихой, – возражает Джек. – В последний раз я ее видел Матушкой Жабой, но дело было довольно давно.
Некоторые духи так часто меняют облик, что уследить за ними невозможно.