Волчья тень
Шрифт:
Я долго-долго сижу там, пока не высыхают слезы.
Я возвращаюсь к закрытию, чтобы помочь Уильяму прибраться. Мы не разговариваем, пока не заканчиваем работу и не усаживаемся за стол выпить чаю. И я ни того ни с сего выкладываю ему историю всей своей жизни, уже второй раз за пару недель – сначала сестре, а теперь вот ему.
– Всем случается ошибаться, – говорит он, когда я замолкаю.
– Ага, только не все повторяют ошибки из раза в раз, как я.
Он кивает:
– Верно, не повторяют, если понимают, что ошиблись. Ты не суди себя
– Я не вправе ни от кого ждать сочувствия, – говорю я ему.
– Для начала можно самой себе малость посочувствовать.
– Не поможет, – говорю я.
Хотя откуда мне знать? Я всегда была слишком занята, чтобы оглянуться на себя, – кроме того периода депрессии, в которой пребывала, пока не нанялась в копировалку.
– Пока не попробуешь, не узнаешь, – отвечает Уильям.
– Пожалуй. Только если я себя простить не могу – другие уж наверняка не простят.
– А ты об этом не думай, – говорит он. – Просто будь такой, какой хочешь быть. Начинай понемножку. Дай себе время накопить правильные поступки.
– Начинай с малого…
Он кивает.
Мы еще немножко сидим, я допиваю чай. Пора идти.
– Я вот думала, не знаешь ли ты, как мне попасть домой? – спрашиваю я. – То есть обратно в мир по ту сторону этого.
Он объясняет, как пользоваться аркой, – надо сосредоточиться на том, куда хочешь попасть, и тогда, пройдя сквозь нее, там и окажешься.
– И обратно так же, – добавляет он.
– Я обратно не вернусь.
– Заранее никогда не известно.
– Мне известно, – говорю я ему. – Встретился мне в лесу один старый дух и сказал, что если уж я покину страну снов, так обратного хода не будет.
Некоторое время он молчит.
– Я рад, что ты у меня погостила, – говорит он в конце концов. – Неплохое начало – быть такой, какой ты была здесь.
– Хоть я и пыталась перерезать горло посетителю, – уточняю я.
– Хоть и пыталась, – соглашается он.
Я встаю и протягиваю ему руку, но он руку не принимает, а вместо этого обнимает меня. Странное дело: я всегда старалась никого к себе не подпускать, а на него вовсе не злюсь и даже обнимаю его в ответ. Оказывается, это даже внушает спокойствие, как будто держишь в руках что-то существенное и утешительное.
– Давай принесу твои вещи, – предлагает он.
Я качаю головой:
– Мне ничего не нужно, особенно пистолет. – Вынимаю из кармана нож и пытаюсь вручить ему. – Он мне тоже не понадобится.
Но Уильям не берет.
– Если ты начинаешь новую жизнь, – говорит он, – это еще не значит, что никто в ней не захочет воспользоваться твоей слабостью. Оружие может тебе понадобиться. Запомни, вовсе не стыдно драться, если правда на твоей стороне.
– И какая же это правда? – спрашиваю.
– Что люди имеют право быть такими, какими хотят быть. Всегда найдется кто-нибудь, кто попытается лишить их этого права, – что в этом мире, что в другом. Нельзя им этого позволять.
– Значит, ты одобряешь насилие?
Он качает головой:
– Нет, но мы вправе защищать себя от насилия.
Он меня совсем запутал.
– Тогда чем же мы лучше их? – спрашиваю
– Подставить другую щеку – значит отдать им победу.
– Да? А я думала, хороший человек должен уметь прощать.
– Чтобы прощать, надо остаться в живых, – говорит он мне.
Я забираю эту мысль с собой, в мир по другую сторону этого мира.
Джилли
Ньюфорд, август
Я думала, стоит параличу пройти и я сразу вернусь к нормальной жизни, а вышло не так. Чувствительность и в руке и в ноге восстановилась, но в них по-прежнему полно колючих мурашек, а настоящей силы и точности движений нет.
Лучше всего было, когда с плеча сняли гипс. От полной беспомощности – мгновенный переход ко всему, что мы считаем само собой разумеющимся: к способности самой поесть, самой причесаться да просто поднять что-нибудь. Иногда я беру карандаш и катаю его между большим и указательным пальцами – просто удовольствия ради. Но рисовать пока не пробую.
Зато я уже разъезжаю в кресле-каталке. Попросила убрать подножку с левой стороны, так что здоровой рукой могу крутить колесо, а ногой немного править и отталкиваться. Двигаюсь не быстрее улитки и ужасно быстро устаю, но даже не стану пытаться объяснить, что значит для меня возможность передвигаться, пусть и ограниченная.
Правая нога не торопится набирать силу, как надеялся мой врач, но я каждый день над ней работаю.
Приступы головной боли еще не прошли, но стали реже, и куски памяти перестали проваливаться в черные дыры, хотя, боюсь, те, что провалились, уже не вернешь. И странная дисгармония между логикой и интуицией сохранилась. Не могу решить самую простую арифметическую задачу.
Синяков и ссадин, конечно, давно нет, и волосы справа отросли почти на дюйм. Но мне все равно, как я выгляжу. Так и не позволила им подстричь остальные до той же длины. Мне почему-то кажется, что, срезав волосы, я отдам что-то важное. Я имею в виду не сами волосы, а что-то в себе.
Не могу объяснить, что именно боюсь потерять и откуда это чувство. Просто оно есть, и все тут.
Венди, благослови ее бог, говорит, получилось очень здорово.
Мы теперь живем у профессора – я и Софи. Я пыталась ее отговорить, но она только взглянула на меня и говорит:
– Куда ты денешься?
Хорошо, она хоть работать продолжает. Перебралась в старую студию в бывшей оранжерее – когда-то мы с Изабель пользовались ею и прозвали студией-теплицей Старого Ворчуна в честь ворчливого домоправителя, Олафа Гунасекара. Мы с Софи и теперь ее так называем, когда Гун не слышит. Он и без того вечно всем недоволен, так что не стоит давать ему лишний повод для брюзжания.
Хорошо, что Софи поселилась со мной, а то я оказалась бы один на один с Гуном. Не то чтобы он меня обижал, да и гостей у нас хватает, но его постоянная мрачность меня бы с ума свела. Профессор уходит с головой в работу, так что, бывает, мы его целыми днями не видим, и, если бы не Софи, мне почти все время пришлось бы проводить наедине с Гуном.